Генрих кивает. Похоже, он слишком измотан для того, чтобы отвечать весомо и едко. Вздыхаю, достаю смартфон и звоню Токс:
— Але, привет, слушай, я тут на мясокомбинате… На въезде со стороны Южно-Сахалинского шоссе, знаешь, наверное…
— Тебя удерживают силой?
В голосе Токс сквозит напряжение. Снова вздыхаю:
— Да если бы… Все еще хуже. Нужна твоя помощь, причем прямо сейчас.
— Скажи о чем-то, что знаем только мы с тобой, — требует Токс. — Если это не ловушка, говори правду!
Закатываю глаза. Вот мало мне тайн и интриг, теперь еще и соседка по комнате в великого конспиратора играет!
— Ой, да пожалуйста! Кое-кто вчера развесил свои дивные эльфийские труселя на весь полотенцесушитель, так что для моих футболок места уже не хватило. Розовые, между прочим, труселя. С алыми бантиками. Довольна, госпожа Мата Хари?
— Ты могла бы назвать что-нибудь другое, — голос Токс можно использовать как охлаждающий элемент в рефрижераторе.
— Ну извини… Слушай, тут так все навалилось. Пожалуйста, приезжай.
— На снажью бандитскую базу? Мне нечего там делать. И тебе, между прочим, тоже. Раз тебя не держат силой, немедленно уходи оттуда.
— Токс. Пожалуйста. Ради меня.
— Только ради тебя. Выезжаю.
Токс нажимает отбой. Мой тоненький смартфон ощущается в руке так, словно весит пару килограмм, не меньше.
— Хочешь еще пива? — спрашивает Генрих.
— Хочу. Но не буду — развезет с устатку. А похоже, соображать сегодня придется еще много. Например, почему эта ставленная кровь на нас с тобой не подействовала?
— На меня — потому что я инициированный военный вождь. Мы покрепче обычных снага. Но и то… еще несколько секунд, и кто знает, как оно повернулось бы. Вовремя ты закрыла фуру. А на тебя кровь не подействовала, потому что ты девочка. Кровь была ставлена на воинов, то есть на самцов.
Немного обидно — воин-то тут я, а взбесившиеся снага — кладовщики и грузчики. Ну да ладно, не очень-то и хотелось. Ловлю себя на желании пересесть поближе и опустить Генриху голову на плечо. Не в смысле подводки к сексу, просто… ощутить его рядом.
Тихо спрашиваю:
— Можешь рассказать, почему ты не такой, как другие снага? И как с тобой случилась эта… инициация?
— Обычно я об этом особо не распространяюсь, но тебе скажу. В отличие от большинства наших, я своих братьев и сестер не помню… как и родителей. Меня совсем мелким подобрали монахи. Христиане. Люди. Жизнь их не готовила к воспитанию маленького снага, но у них было свое представление о долге и о судьбе… Они научили меня всему, что знали сами — а это оказалось не так уж мало.
Присвистываю:
— И как же монастырский мальчик стал… стал… ну, тобой?
Генрих грустно усмехается:
— Бандитом, ты хочешь сказать. Когда я впервые попал к снага, они подняли меня на смех. Только из-за смеха и не успели забить велосипедными цепями. Сразу. А потом на нас напали. Другая банда — люди и кхазады. Жить в одном городе с обнаглевшими снага они не желали. Их было меньше, но вооружены они были лучше. Снага смешались, стали суетиться и скорее мешать друг другу, чем помогать. И тогда я понял, что мир устроен так — мы или они. И ощутил
— Ясненько… Но почему ты выбрал стать… бандитом? В смысле — потом?
Генрих снова слегка улыбается:
— Ты совсем молодая девочка, твоя жизнь пришлась на травоядные времена. А тогда снага-хай боролись с целым миром за каждый вздох. И как знать, может, нам снова предстоит бороться — все к тому идет. В такие времена быть слабым — это быть мертвым. Скажи мне, Соль… если не хочешь, можешь не отвечать, но я хотел бы узнать… почему ты не убиваешь?
Пожимаю плечами:
— Да как-то… знаешь, не хочу. Это не абсолютный запрет, если что, и друидка тут не при чем… ну почти. Просто… если убить убийцу, число убийц останется прежним. И слишком многие люди… не обязательно люди, но не в том суть… начинали с того, что во имя великого добра убивали тех, кого считали злом. Вот только добро у них после этого тоже получалось… такое себе. Рано или поздно кто-то во имя своего добра приходил убивать уже их, и все выходило на новый круг. Я так не хочу. Это же… ничего? Можно так?
Еще не договорив, начинаю на себя злиться. Зачем это я? Сейчас Генрих заведет свою шарманку: ты-де сопля зеленая и жизни не знаешь, а моя портянка шибче пахнет, без насилия остается только помереть тенью на чужом заборе…
Однако Генрих смотрит на меня непривычно серьезно:
— Не знаю, Солька. Хотел бы я, чтоб у тебя получилось. Чтобы ты смогла пройти через это все, так никого и не убив. Правда, хотел бы. А там… как фишка ляжет, ять.
Токс выглядит живым олицетворением презрения. Вообще, конечно, эльфы, в отличие от нас — прирожденные великие актеры. Токс излучает презрение не только лицом, но и осанкой, движениями и даже, каким-то образом, особой небрежностью прически.
— Уедем же отсюда, — говорит она мне вместо «здрасьте». — Дома поговорим.
Тяжко вздыхаю:
— Токс, здесь вообще-то произошло преступление…
