— Присядь. Первое и главное: тебя я не подозреваю ни в чем. Не твой стиль — слишком сложная схема. Но ты определенно связана с этим, а значит, тоже в опасности.
— Расскажешь, что произошло?
— Да. Тот опричный курсант, с которым вы вчера вместе закрыли фуру… Он магичил что-то, но вроде как в нашу пользу, поэтому я не встревал. Ты его по имени назвала еще…
— Андрюха… — мой голос позорно дает петуха. — Ну да, вот, правда, есть такой. А… чего с ним?
— Он вернулся на комбинат ночью, — спокойно, буднично рассказывает Генрих. — Пробрался к Печи. Активировал артефакт, который разрушил слепок эфирного следа. Доказательств, что была применена магия крови, нет больше. Я вызвал милиционера, чтобы он произвел законный арест, и отправил с ним двоих. Виту и Шепелявого. Оба бесследно исчезли. Я же говорил тебе, у меня есть свои маги — не такие, как в опричнине, но жизнь и смерть они чуют безошибочно. Вита и Шепелявый оба мертвы, Соль. Там, где это могло произойти, четкие следы магической зачистки, эфир просто выжжен. Милиционер в отделение вернулся, но о прошедшей ночи не помнит ничего… впрочем, и имя свое вспоминает с трудом. А твой Андрей… его нигде нет. Словно и не было. Даже на камерах — у него был при себе артефакт, искажающий запись.
Бессмысленно запускаю пальцы в волосы. Это все просто не может быть правдой — но я чувствую, что Генрих не лжет.
— Ты доверяла этому парню? — в голосе Генриха нет никакой нарочитой жесткости, но я давлю порыв обхватить себя руками.
— Да. Нет… Не знаю. Но подожди… Андрей был на комбинате, так? И вы его задержали? Тогда почему было просто не поговорить? Он же как-нибудь все объяснил бы!
— Жаль, что ты не понимаешь, — мягкость в голосе Генриха пугает больше, чем если бы он кричал на меня. — Поймешь обязательно, но я боюсь, будет поздно… Соль, с опричниками разговаривать нельзя. И нет, не потому, что они как бешеные псы — они неглупы и очень, очень расчетливы. Просто расчеты у них не в нашу с тобой пользу, не в пользу таких, как мы — и не только снага-хай, а простецов вообще. У этой высшей касты свои цели и интересы, плевать они хотели на земское и прочее быдло. Убить опричника незаметно для организации невозможно. А если б я с тем говнюком заговорил, даже без давления особо, и уж тем более если бы хоть пальцем его тронул — он потом дал бы показания. Под правдоскопом, но опричному дознавателю, понимаешь? У псоглавых иммунитет, милиция их допрашивать не имеет права, может только передать их же внутренней службе. И пришили бы мне незаконное удержание, пытки и терроризм — спасибо, если не международный. Хотя неважно, одного незаконного удержания опричника достаточно, чтобы сравнять комбинат с землей — вместе со всеми, кто тут есть.
— Но подожди… хоть пальцем, говоришь… наши же с ними дрались, да и ваши тоже!
— Не путай теплое с мягким. Уличные драки, особенно для курсантов — что-то вроде опричной традиции. Им надо оттачивать боевые навыки, нюхнуть свежей живой крови. Не на хтонических же чудовищах тренироваться, в самом деле — эти могут и башку откусить, потому что их-то дознание и каторга не пугают. А городскую гопоту отоварить — милое дело. Это всем часто сходит с рук — кого не изувечат, конечно. А у нас тут другое: магия крови, уничтожение улик, незаконное проникновение. Твоего Андрея явно вслепую использовали, им кто-то сильно рискнул — его тут запросто могли пришибить, не разобравшись. Мы бы тогда не отмылись, но ему бы это уже не помогло.
— Андрей… он не мог уничтожить улики специально. Просто не мог. Его обманули, подставили…
— Возможно. Но это тем более означает, что ты не должна… нет, не так. Я не вправе тебе указывать, что ты должна и чего не должна. Скажу иначе. Если ты продолжишь любое взаимодействие с ним, это не принесет ничего, кроме проблем и потерь. И не только тебе — тем, за кого ты в ответе, тоже. Пойми, Соль, я не расист. Но опричнина вобрала в себя худшее, что есть в человеческой расе. Люди слабее прочих народов, поэтому эволюция сделала их подлыми. И эта их магия… она не про связь с первоосновами, как наша или даже друидская. Это грубый взлом эфира, грязная сила слабых, издевательство над природой вещей.
Облокачиваюсь о стол, роняю враз потяжелевшую голову на ладони. Конечно, если сказать «я не расист», то расизм уже как бы и не взаправдашний. Хорошо бы Генрих и во всем остальном врал. Не мог Мясопродукт мой Андрюха специально стереть следы! Его же самого озверевшие от ставленной крови снага чуть не прибили — зачем ему это покрывать?
Мутное что-то происходит.
— Генрих, что ты намерен делать?
