— Но можно ли довериться ему? — возразил Митрандир, и в глазах его мелькнула тревога. — Если новый союзник предаст тебя, ты поймешь, что все нынешние беды — лишь детские ссадины перед раной, что рассечет тебе грудь.
— Всякое доверие — словно шаг через пропасть по мосту из паутины, — отвечал Куруфин. — Но иного пути у меня нет, ибо таков мой долг перед будущим'.
И хотелось бы послушать дальше, но мелодичный голос Токс перебивает какофония воплей снизу. Вот что за нах, уроки же! А, ну да, у старших математика… Они совсем от рук отбились, даже не делают вид, будто слушают бедняжку Анну Павловну. Сколько раз я уже вламывалась в класс, стучала всем по наглым торчащим ушам, заставляла открыть чертовы тетради и решать чертовы примеры? Это помогало. Секунд на десять, не больше.
Похоже, пришло время радикальных мер.
В классе ровно то, что я ожидала увидеть. Девчонки собрались в кружок и оживленно перемывают кому-то косточки. Пацаны вовсю режутся в «драконью еду». Анна Павловна даже не пытается навести порядок — пишет что-то на доске для никого.
Встаю в дверях и жду, пока до троглодитов дойдет запах моего гнева. Через минуту они робко оглядываются на меня и как бы сами по себе рассаживаются по местам. Кубик даже открывает на произвольном месте учебник. По истории, но все равно, видимо, надеется избежать кары, демонстрируя стремление к знаниям.
— Так-так-так, — выдаю старательно отмерянную дозу холодной ярости во взоре. — Кто назовет тему урока?
Все загадочно молчат и строят сложные щи.
— Мы проходим проценты, — выручает класс добрая Анна Павловна.
Чересчур добрая, оттого и не справляется с этими охламонами.
Вот и что мне делать? Рассказать, что учительница здесь не от хорошей жизни, и попросить вести себя прилично? Сердца у моих троглодитов добрые, хоть по бандитским рожам и не скажешь. Только… учитель не должен вызывать жалость, вот в чем дело. Учитель должен сохранять авторитет…
Пока я жую сопли, Еж решается на открытый бунт:
— Соль, ты извини, но нам не уперлась эта математика нах.
Его тут же поддерживают:
— Не хотим учить эту хрень!
— Фигня уравнения эти, ска!
— Проценты, нах, ни за чем не нужны!
Складываю руки на груди:
— Ладно. Ладно. Не хотите учить математику — не будете. Я отменяю ваши уроки.
Троглодиты ошарашенно замолкают. Почти слышу, как проворачиваются шестеренки в их мозгах — детки пытаются разгадать, в чем подвох. Умнички мои! Разумеется, подвох есть.
— Но ведь… будет экзамен, ска, — робко говорит девочка с задней парты.
Скалю зубы в дружелюбной ухмылке:
— Ой, да ладно, чепуха какая — экзамен! Думаете, кто-нибудь настолько наивен, чтобы ожидать от снага-хай реальных знаний? Куплю в управление образования новый холодильник — и всем вам нарисуют в аттестаты оценочки. Нашли из-за чего париться — экзамен!
Молчание становится еще более тягостным. Улыбаюсь еще ослепительнее:
— В самом деле, хрень какая — проценты! Мы же простые, как валенки, снага-хай, зачем нам эта нудятина! Сотая доля чего-нибудь, было бы из-за чего париться! Пусть каждый представит, что он взял 10 000 денег под полтора процента в день. Мелочь какая — полтора процента, кто вообще хочет про эти проценты учить? Правильно, никто не хочет, так и ну их совсем. А кто может сказать, сколько придется отдаваться через три месяца?
— Пятнадцать тысяч? — предполагает Чип.
— Да щасс тебе, пятнадцать! А вот если бы ты учил математику, сразу понял бы! Анна Павловна, будьте любезны, одолжите мел… Вот, смотрите, оболдуи!
Через пять минут на доске красуются наглядные расчеты и сумма 23 500. Это, если честно, примерно предел моих познаний в математике, но детям об этом знать не обязательно.
— С хрена ли так много, нах? — выдыхает класс.
— А вот так, ять! Кстати, не материмся в классе, а то по уху залеплю, ска… Вот такие же морды лиц всегда бывают у снага-хай, которые не хотели учить математику, когда из-за долгов у них отбирают квартиры и самих их ставят шестерить на бандосов. Взял до получки — отдаешь все, до последних труселей. А сколько наших погорели на том, что не могли рассчитать маржу! Скольких кидали на деньги, потому что они не умели нормально их посчитать! Люди и кхазады все время ржут над тупенькими снага-хай! И богатеют вовсю за наш, между прочим, счет. Так что правы вы, деточки, не учили мы математику эту — нечего и начинать! Будет у вас свободное время вместо уроков. Ну, ура же? Чего таращитесь? Валите гулять, все свободны!
Класс наполняет глубокомысленное сопение и тяжкий скрип стульев. С места, однако, никто не поднимается. Наконец Еж глубоко вздыхает и отвечает, как это стало за ним водиться, за всех:
— Ла-адно, будем учить проценты, нах. И вообще математику эту всю.
— А вот и не будете! — делаю вредное лицо. — Кто хочет учиться, тот так по-свински себя не ведет на уроках.
Еж поворачивается к классу:
— Все чтобы нормально себя вели, ясно, ска? А кто будет вайдосить, тому я сам морду об стол изукрашу!
Улыбаюсь Анне Павловне. Она уже стирает с доски мою импровизированную писанину и говорит:
— Так, дети, открываем учебники на двадцать седьмом параграфе…
