Жадиталь еще раз потерла пальцами. Снадобье соединилось с кровью, сделало ее вязкой... даже слишком вязкой для здорового человека. Ясно чувствовался растворенный в ней сок плодов и масличная мякоть семян красношипа резного. Такое снадобье могло и больного покалечить, но уж любую болезнь уничтожало наверняка - недаром на ее родине эту невзрачную колючку называли лихогоном. Но сейчас, даже усиленный едкой солью, сок красношипа не помогал - кровь несчастной степнячки по-прежнему была зараженной и несла угрозу любому, кто посмел бы к ней прикоснуться. Жадиталь недобрым словом помянула Творящих и, приказав хаа-сар укрыть больную и поить как можно больше и чаще, вышла за полог.
Там она принялась тщательно отмывать руки в заранее приготовленной воде и в который уже раз перебирать в памяти всевозможные снадобья и их свойства. Не могло же быть такого, чтобы среди всех этих настоев вытяжек и экстрактов не нашлось ничего, способного уничтожить поветрие, пощадив при этом больных? Потом решила попробовать еще раз увеличить долю красношипа наполовину, а едкую соль заменить обычной морской, сдобрив ядом крапчатой лягушки, когда увидела Рахуна с комом грязных тряпок в руках, в котором она с трудом угадала ребенка.
- Ты вернулся?.. - начала она и поняла, что спрашивать о Лисе бессмысленно. Спросила о ребенке: - Это кто, девочка? Из изгнанников?
Рахун кивнул.
- Не осмотришь? Она, конечно, теперь здорова, но все же что-то с ней не так... - и добавил: - Хасмар не готовился к смерти, иначе Шахул бы выбрал другого.
Не готовился, но все же умер ради этой малявки. Не удивительно, что Белокрылый насторожился.
- Прямо сейчас осмотрю, - Жадиталь приглашающе отодвинула полог, - заходите.
Сама прихватила кувшин с водой и зашла следом.
Первым делом кроху следовало отмыть. Заскорузлые тряпки, что были на ней намотаны, полетели в заполненный едучим раствором медный таз. Следом - располосованная пополам нижняя рубашка, слипшиеся в сосульки коски неопределенного цвета. Голую, остриженную почти налысо девчушку Жадиталь усадила в другой таз, побольше, и принялась поливать из кувшина, натирать мылом и жесткой травяной мочалкой. Малышка проснулась, завозилась в воде, захныкала, кривя губы и морщась, но почти сразу затихла, позволяя делать с собой что угодно, даже зажмурилась. Видно, в тщедушном тельце совсем не осталось силенок. Жадиталь уже ополоснула девочку чистой водой и обернула полотняным лоскутом, когда услышала предостерегающий возглас Рахуна:
- Нет, Синшер!
И оглянулась на стража и свою подопытную. Молодой хранитель гладил волосы умирающей женщины, и так это выходило нежно, словно он ласкал невесту, а не чужую изуродованную болезнью степнячку. И на губах мальчишки, в его выразительном взгляде уже сияла улыбка, то самое безмятежное счастье, которым отличались лица мертвых даахи, и которое пугало Жадиталь больше всего в этом стойбище.
Но Рахун уже был рядом, уже обнимал мальчишку, прижимал к себе, нашептывая:
- Нет, нельзя. Ты - хаа-сар, ты не можешь: твой долг остановить мор, помогать больным и оберегать здоровых, и он не исполнен. Слышишь меня? Слушай...
Он говорил тихо, но твердо, снова и снова повторяя о долге, напевал что-то такое, отчего Жадиталь почувствовала прилив сил, бодрость и даже уверенность в том, что справится. Так или иначе - справится! И сдержит слово - не даст этой степнячке умереть. Эта бедняжка еще встанет, засмеется и обнимет мужа, а потом родит сына и дочь, и еще сыновей и дочерей... выживете - нарожаете, так сказал им хааши Шахул в тот, первый день. Так и будет!..
А вот мальчишку, видно, уговорить было не так просто. Он слушал песню, вздрагивал и даже плакал - Жадиталь заметила скатившуюся по щеке слезу и закушенные губы - но по-прежнему не мог оторвать от умирающей ни рук, ни влюбленного взгляда. Тогда Рахун забрал у Жадиталь спасенную девочку и сунул в руки обалдевшему парню:
- Вот, Синшер, держи.
Молодой хаа-сар медленно перевел взгляд с женщины на полусонного ребенка и потом - на колдуна. Выражение его лица начало меняться: из потусторонне-счастливого постепенно сделалось сосредоточенным.
- Хасмар умер ради этой малышки, - продолжал Белокрылый, - значит, она важна. Девочка здорова, но очень слаба. И сирота из изгнанников - у нее никого нет. Никого, понимаешь? Только ты.
- Понимаю, - ответил страж, - что я должен делать?
- Сохрани ее до конца мора, а потом - найди семью, где малышку примут и не обидят.
Синшер серьезно кивнул и прижал к груди девочку, но все же оглянулся на умирающую степнячку еще раз. Тогда вмешалась Жадиталь:
- Отыщи хорошее молоко, от здорового животного, и напои малышку. Только не цельным - разведи вполовину. Поторопись! Иди.
Она говорила строго, словно приказывала - не хотела давать парнишке возможности думать о постороннем. Но, прежде чем он ушел, все же сказала, кивнув на больную:
- За нее не волнуйся - я не дам ей умереть.