Сильванские луны полностью

Чародей провёл ладонью по зачёсанным назад волосам и попытался улыбнуться, словно ему не было до всего этого дела.

– Иногда, – отозвался он, пытаясь звучать небрежно, но за этим коротким словом она ясно услышала: «Очень».

Царевна сама не заметила, как встала. Не заметила, как сделала шаг к окну… Она очнулась только тогда, когда оказалась с Чародеем совсем рядом – и порывисто его обняла. Это был первый раз, когда она обнимала кого-то – папа не в счёт; Царевна прижалась щекой к плечу Чародея, слушая тяжёлые, гулкие удары сердца и не понимая, чьё это сердце – его или её.

– Я буду с вами столько, сколько понадобится, – прошептала она.

На какое-то мгновение он застыл, не дыша, а потом вдруг шумно, судорожно выдохнул – и крепко-крепко прижал её к себе.

Царевна подняла голову, широко раскрытыми глазами глядя ему в лицо. Глаза Чародея были прозрачными горными озёрами: обманчиво светлыми, такими глубокими, что сделай неосторожный шаг – и пропадёшь…

А потом он поцеловал её. Поцеловал в губы, горячо и жадно, и Царевна наконец узнала, что такое жаркие поцелуи, о которых она читала в запретной книжке. И мир перестал иметь значение, как будто и она тоже забыла своё имя.

То, что было дальше, было сумбурным сном, сказкой про короля, злым колдовством превращённого в ворона – чем-то ещё менее настоящим, чем сказки. Царевна уже ничего не решала. Какая-то сила, чуждая ей и одновременно до самой глубины, до самых корней её, огненной волной подступила к самому сердцу, не давая дышать, отнимая её у неё самой… Царевна помнила, что её била дрожь, что было очень страшно – но страх был чей-то чужой. Своим было только то, чего она, сама не подозревая, хотела всем существом – то, на что она шла, неожиданно ясно, неожиданно неприкрыто сознавая, на что́ идёт…

Она мечтала больше никогда себя не вспоминать.

Никогда больше.

Её высочество Амалия Иллеш уснула у него на плече. Чародею очень хотелось встать – хотелось открыть окно, выйти из этой комнаты, но он боялся, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы нарушить её чуткий сон. Чародей не знал, что стал бы делать, проснись она сейчас.

Её тонкая рука лежала у него на груди. Чародей прекрасно знал, какие изъяны порой искусно скрывают корсеты и пышные юбки, но здесь в обмане не было нужды. У неё было безупречное тело: мягкость округлых форм, совершенная кожа… Тело куклы, оживлённое нежданной, не предвиденной им страстью.

Как? Как это с ними случилось? Боги с ней, с царевной: чего ещё можно было ждать от девицы с умишком девочки – и плотью здоровой, созревшей женщины? Старый Иллеш просто дурак, что ещё лет шесть назад не выдал её за какого-нибудь верноподанного, самого родовитого, послушного и тупого. Была бы сохраннее – насильно против природы не пойдёшь… Нет, с царевны взять было нечего – но он сам?! Ведь зеркало каждый раз исправно показывало ему не пылкого мальчишку, а взрослого тридцатилетнего мужа. Он мог бы-…

Не мог. Он потерял голову. Сегодня он ещё меньше, чем когда-либо, принадлежал самому себе. Её первый наивный шаг стал последней каплей, и одиночество сломило его рассудок. Чародей был один с тех самых пор, как забыл, кто он. У него были деньги, и он знал, что хорош собой; он мог бы иметь женщин – хотя бы тех, которым не важно ни имя, ни то, что за ним. Но он не хотел. Он никогда не хотел такого.

Ему вдруг стало смешно: мог ли он подумать, что какая-то девушка окажется с ним в постели из жалости? Наверное, гордость должна была заставить его её возненавидеть, но Чародей не помнил, был ли он когда-нибудь гордым, и сейчас он ненавидел только себя. Чувствуя, как губы сами кривятся в брезгливой усмешке, он подумал: если бы он знал, что его печальная история привяжет беспечную птичку лучше любых цепей, то рассказал бы её с самого начала…

Нет.

Лучше бы Амалия до сих пор считала его злодеем-похитителем – даже это было бы не так стыдно. Какое жалкое зрелище он являл! И как пленнице только не стало противно?.. Хотя ей, наверное, стало бы, будь на его месте кто-нибудь постарше да поплешивее. Как хорошо, что Чародей с незапамятных для себя времён сохранил привычку следить за собой. В последние годы она казалась бессмысленной, но он упорно цеплялся за неё, чтобы сохранить хоть что-то…

Вот, пригодилось.

Царевна спала, прильнув тёплой щекой к его обнажённой коже, и, небо видит, это прикосновение было более доверительным и близким, чем те, которые они дарили друг другу в мареве страсти. Чародей осторожно обнял её белые плечи. Амалия не шевельнулась; её длинные опущенные ресницы были влажными от слёз. Чародей не помнил, бывал ли он раньше у девушки первым.

Что они натворили?

Отныне они были связаны. Словно во сне, Чародей вспомнил, как намеревался побыстрее закончить заклинание, произнести его – и сбежать, просто оставив царевну здесь. Её бы нашли: он знал, что её ищут прямо сейчас, и ищут опасно близко. Он ещё в первый день наложил на эту долину чары, способные водить кругами, но они лишь выиграют им время…