– Несладко, – сочувственно хмыкнул товарищ. – Мне вот повезло: «Рад» – оно и в Африке «Рад», а Радомир или Радмил – разница невелика… – он улыбнулся. – Ну, разве что княжичем в шутку дразнят. У нас в Оттии имена, похожие на славянские, только в древних княжеских родах и остались. Такое чувство, что из чистого упрямства – вообще-то в именах, как и во всём остальном, уже не одно столетие как пантейская мода… Перенимают всё, что только могут. Самому махнуть туда если не жить, то хотя бы учиться лет этак на десять – вообще предел мечтаний…
Лексий слушал и отстранённо любовался тем, как же естестсвенно друг вписывается в то, что вокруг. Одежда оттийского воина сидела на нём как влитая, и по палатке он передвигался так естественно, словно в ней и родился. Это был… всё тот же великан и красавец Рад, которого Лексий знал со школы – и в то же время совершенно другой. Его от природы светлые волосы выгорели на солнце, а обветренное лицо принадлежало человеку, привыкшему быть под открытым небом. Он даже говорил как-то иначе. По ушам запоздало резануло: «у нас, в Оттии»…
– Рад, – сказал Лексий, не в силах больше терпеть, – Рад, что случилось после того, как мы расстались?
Медля с ответом, друг отвернулся, чтобы снять с жаровни закипевший чайник.
– Долгая история, – ответил он. – Хорошо, что вся ночь впереди. Ты цикорий пьёшь? Это, конечно, не кофе, но, сам знаешь, когда солнца нет, и фонарь сойдёт…
Даже после двух зим в другом мире Лексий по привычке помянул бы на его рака и рыбу.
То, что Рад разлил по кружкам, смахивало на чёрный кофе только по виду. Осторожно отхлебнув, Лексий понял, что от кофейного вкуса здесь осталась только горечь. Он невесело усмехнулся про себя: идеальный ностальгический напиток. Самое то для тоски по дому…
– Я был в рабстве у степняков, – почти спокойно сообщил Рад, садясь к столу. – Точно не знаю, сколько. Где-то с полгода. Их кхану не надо земель, в Степях их и так столько, что даже самому обнаглевшему феодалу мало не покажется; если захочется золота и прочих блёсток, то вон, у шеньского императора на востоке этого добра точно больше, чем в оттийской глуши… Все их набеги на запад – ради рабочей силы. Тогда я, конечно, этого не знал, думал – убьют, и добро ещё, если сразу… – он невесело усмехнулся. – Не угадал.
Рад сделал глоток цикория и отставил кружку.
– Степь – она ведь знаешь какая? Не паркетный пол. Там холмы, кочки, овраги – и никаких дорог. Верховой проедет запросто, лошади у них привычные, а вот телега – ни в жизнь, так что, если нужно везти груз, река к твоим услугам. Вот только вверх по течению баржи сами плыть не умеют. Казалось бы, запрячь конягу и в ус не дуть, ан нет! У этих людей их лошади – не то божества, не то самая большая драгоценность в жизни. Под седлом ходить – ходят, а о том, чтобы, скажем, в арбу её впрячь – и думать не смей. Тем более – в баржу… И лошадь оскорбишь, и себя опозоришь до седьмого колена, словом, полная катастрофа духа. К счастью, кому-то хватило ума придумать выход: раз лошадь нельзя – запрягай людей…
Замолчав, Рад развязал тесёмки у ворота рубашки и раскрыл его – поперёк его плеч и груди шла отчётливая горизонтальная полоса. Памяти Лексия понадобилась секунда, чтобы высветить с детства знакомое репинское полотно, и у него по спине пробежал холодок: да это же след, натёртый лямкой…
– Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду ходить в бурлаках – я бы посмеялся… Описывать те дни не стану. Всё равно не смогу, ты знаешь, для того, чтобы это передать словами, нужно быть поэтом. Ещё и, чего доброго, гением… Не подумай, обращались с нами вполне сносно. Как с рабочим скотом. Кормили, потому что у голодных нет сил… Если кто-то упрямился – били, конечно, но с умом, чтобы не покалечить, хозяин же деньги за нас платил. Хотя нет, скорее, выменял за что-нибудь, степняки до сих пор всё больше обменом… – Рад допил последний глоток из свей кружки и поморщился от горечи – а может, и не от неё. – Знаешь, что было хуже всего? Не мочь говорить. Уж не знаю, кем меня считали другие, то ли глухонемым, то ли сумасшедшим… Жестами объяснялись кое-как, но, господи, какая же пытка – слышать живую речь и не понимать!.. – он закрыл глаза и, запрокинув голову, сделал глубокий вдох. – Думал, с ума сойду. Или умру раньше.
Ливень стучал по ткани палатки, просясь внутрь погреться. Лексий слушал его жалобы и пытался представить себе, каково это – шесть долгих месяцев не обменяться ни с кем ни словом. Вариться в собственном соку… Умирать от одиночества за бесконечной изнурительной работой посреди чужого мира без надежды вернуться в свой. Вообще без всякой надежды.
Ох, Айду.
– И как? – выдохнул он. – Как же ты?..
Рад усмехнулся, но как-то криво, подняв лишь один уголок губ.
