– Ну, милый мой, сам знаешь: ко всему подлец человек привыкает… Читал Шаламова? Это что-то сродни –отучаешься думать о глубоком и загадывать дальше, чем на завтра… – он пожал плечами. – А куда было деваться? Разве что в реку эту, по которой баржу тащили… А что? Иные прыгали. Другим потом доставалось за то, что не углядели, и хозяин понёс убытки…
Лексий не знал, не хотел знать, чего стоит другу это подобие спокойствия – и что за ним кроется.
– К весне я совсем запутался во времени, – продолжал Рад. – В Степи, там ведь ни зимы, ни снега, ничего… И вот вдруг в один прекрасный день слышу: русские слова! Клянусь, я уже подумал было, что наконец помешался, ан нет – не показалось, кто-то и впрямь говорил по-нашему… Вот только отвечали ему почему-то по-степняцки. Тут я тебя, конечно, вспомнил – тебя и твой медальон… Подслушал и выяснил: хозяин баржи взял на борт пассажира, торговца, ведущего крупные дела с Шенем. Ну, а тот то ли не доверял толмачам, то ли тратиться на них не хотел… Вспомнить смешно: я сначала вообще не понимал, что он там говорит, просто
Он устало провёл ладонью по глазам.
– Как-то раз, когда нам позволили остановиться на отдых, я случайно увидел издали, как он хвастается кому-то своим кольцом… и, когда снимает его с пальца, я перестаю его понимать. И тогда я вдруг даже не решил, а как будто заранее увидел, что я сделаю… потому что иначе это была бы смерть, – он помолчал. – И сделал. Ночью как-то сумел пробраться на борт, найти того торговца и забрать кольцо. Вот это самое, – он показал правую руку с тонким обручем кольца на мизинце. – На другие пальцы не подходит, кочевники – они ребята маленькие…
Лицо Рада потемнело.
– У того не было против меня шансов, – сказал он. – Точно не в одиночку. Когда он попытался кричать, я выбросил его за борт. Не знаю, что с ним стало. Наездники они знатные, а вот пловцы…
Он сделал небольшую паузу и как-то рассеянно заметил, глядя в сторону:
– Знаешь, так уж вышло, что это был… не последний мой степняк, но я всё равно как сейчас помню. Ни одного другого не помню так, как его…
– А дальше? – почти шёпотом спросил Лексий.
Рад передёрнул плечами.
– Отступать было некуда. Хозяева судна хватились бы пассажира… Я не придумал ничего лучше, чем поднять товарищей по несчастью. Знаешь, пока я с ними говорить не мог, никак не понимал: почему они, чёрт возьми, не упрутся всё разом и не восстанут? Степняков на барже можно было бы просто задавить числом, только вот никто не пробовал. Привыкли заранее думать, что не выйдет, понимаешь? Все ведь говорят, что от степняков сбежать невозможно – вот они и смирялись… – он тряхнул головой. – На меня поначалу посмотрели, как на идиота. Ну, и рты пооткрывали, что вообще заговорил… Потом ничего, уразумели, к чему я веду. Боялся, что они не решатся, но, видать, не один я был сыт по горло. Мы устроили бунт; степняки так удивились самому факту, что всё вышло даже проще, чем я ожидал. Или, может, мне теперь так кажется, я… был сам не свой, плохо помню тот день. Нам повезло оказаться не так уж далеко от оттийской границы, мы сплавились до неё по реке. Никто до самого конца не смел верить, что получится, но – получилось… Мои спутники оказались оттийцами, притом земляками из соседних деревень, так что и домой отправились все вместе. Включая меня. Мы, знаешь, успели здорово сродниться – после всего, что было. И к тому же, мне тогда всё равно было некуда податься…
Он улыбнулся, словно вдруг вспомнил что-то хорошее.
– Ты представляешь себе, каково после нашего суматошного двадцать первого века пожить жизнью земледельца? Вот уж где точно самый настоящий другой мир… Какое-то время я пробыл в самом дальнем и глухом оттийском княжестве, в деревушке посреди ничего. Просто жил… Работал вместе со всеми. Учился разным вещам, которые для местных с детства знакомы. Мне были там рады – те, кто вернулся из плена, вроде как считали, что я их спас, что ли… Зря, конечно, один-то я ничего бы не смог. Я даже начал подумывать, что, может быть, вот такая вот жизнь как раз по мне. Не совсем то, чего я раньше хотел… но тоже хорошо. Только вот совесть вдруг спросила: а степняки? Знаешь, когда я своими глазами увидел, как люди трудятся изо всех сил только затем, чтобы эти проклятые дети перекати-поля проскакали и разрушили всё в один миг… Нет. Я поклялся себе, что так этого не оставлю, и вступил в ополчение. Наша королевская армия ведь не по этой части, князья отбиваются сами, благо, добровольцев хватает… Знаешь, я часто думаю, что, если бы эти боровы в своих резных палатах сообразили, что могут быть заодно, никакой степняк в их земли и носа сунуть бы не посмел. Феодальная раздробленность – гадкая вещь, когда она за окном, а не на страницах учебников. Не будь её, мы, пожалуй, с сами́м Пантеем бы потягались…
Ага, желчно хмыкнул про себя Лексий. Как хорошо, что Сильвана маленькая, и её сожрать никакая раздробленность не помешает…
