Безликим и безымянным рассказчиком (я заранее прошу прощения у тех, кто читал этот рассказ) там был британский журналист, приехавший в Чикаго, чтобы написать очерк о преподобном Элмере Уильямсе, издателе журнала “Молния”, чьей целью была публикация материалов о гангстеризме и политической коррупции. В фойе гостиницы “Палмер Хаус” он возобновляет знакомство со священником отцом Сальваджани, с которым он впервые встретился десятью годами ранее на итальянском фронте первой мировой войны, когда священник служил армейским капелланом, а журналист — водителем санитарной машины. Священник, невзрачный толстенький низкорослый человек, от которого разит чесноком и который говорит по-английски со смешным акцентом, очень расстроен. Он приехал из Италии навестить брата, который сейчас лежит в больнице в отдельной палате и находится при смерти от множественных переломов черепа и ран живота, нанесенных ледорубом. Рассказчик тут же соображает, что брат, Эд Сальваджани — известный гангстер, и чуя, что появился материал для красочного рассказа, сопровождает священника в больницу. Отец Сальваджани совершает соборование умирающего брата, и видя, что тот вот-вот умрет, безутешно рыдает. Затем, проходя по больничному коридору, он слышит душераздирающий крик ребенка, умирающего от туберкулезного менингита в общей палате. Врачи качают головами: ничем помочь невозможно. Но отец Сальваджани возлагает на ребенка руки и молится. Крик постепенно ослабевает, затем вовсе стихает, больной погружается в глубокий сон. К удивлению врачей состояние ребенка начинает улучшаться с каждым днем, пока священник приходит оплакивать своего умирающего брата. Брат умирает, а ребенок выздоравливает. Верующие из числа больничного персонала не сомневаются в том, что случилось чудо. Но отец Сальваджани на своем смешном английском говорит о страшной неисповедимости Божьей воли. Почему Он ничего не смог сделать для брата, которого он любил, и, в тоже время, стал источником милости для совершенно чужого ему человека? Возможно, Господь хочет сделать из этого ребенка, когда тот вырастет, сосуд искупления в каких-то ему одному известных целях, и вот он избрал ничтожнейшего из своих служителей для того, чтобы победить природу и совершить то, что случилось. Эти мысли он высказывает вслух во время пышных похорон брата, среди моря цветов и толпы небритых оплакивателей. Рассказчик считает все эти рассуждения пустыми. Жизнь загадочна, а бога, скорее всего, нет.
Я вставил сигарету в мундштук и прикурил от зажигалки Али, которую я принес с собой в кармане халата. Почти на всех столах в доме стояли ящики с сигаретами и пепельницы Ронсона, королевы Анны или ониксовые. Али должен быть польщен. Я думал о рассказе и никак не мог припомнить и собрать воедино все факты, на основе которых он был написан. Точно помню, что журнал “Молния” и его издатель преподобный Элмер Уильямс существовали. Отец Сальваджани был, на самом деле, монсиньор Кампанати, в те времена — странствующий председатель Общества — как же оно называлось? по распространению веры? Его старший брат Раффаэле был, в самом деле, жертвой гангстеров, но сам он гангстером не был, а был он громким и досаждающим всем адвокатом человеческого достоинства и борцом с коррумпированными политиками. Я сам, действительно, был в Чикаго и останавливался в “Палмер Хаус”[47], но вовсе не затем, чтобы писать про благородных борцов с жестокими рэкетирами. Насколько я помню, я туда приехал для того, чтобы полюбоваться картинами Мане, Моне и Ренуара в частной коллекции чикагской гранд-дамы Поттер Палмер[48]. Собирался ли я писать об этой коллекции? Или хотел что-то купить из нее? Или, наоборот, что-то продать? Не помню, совсем позабыл. До сих пор ясно вижу лицо агонирующего Раффаэле, которым я, с некоторыми оговорками, восхищался, но которому до меня не было никакого дела. Это было следствием моего гомосексуализма, который он, как и всякий порядочный католик, считал добровольно избранным скотским грехопадением. Карло никогда не был столь суров. Он никогда не имел случая видеть мой гомосексуализм в действии, что ли; а распускаемые обо мне слухи его не интересовали. Грехов, имеющих отношение к либидо, за ним числилось два, сугубо гетеросексуального рода. Он считал, что мужчины испытывают влечение к мальчикам или друг к другу только по причине отсутствия женского общества. Ну, в редких случаях потому, что в них вселились бесы мужеложства, которых надлежит изгнать. А тех, кто избрал для себя поприще высокого служения, охраняет благодать Божья, наподобие хины. Потому что таково царство его.
Семейство Кампанати отличалось образцовой нравственностью за исключением младшего брата Доменико, женившегося на моей сестре. Единственная дочь Луиджа стала очень строгой настоятельницей монастыря.
