Что же это была за больница? Действительно ли чудо, если это было чудом, было столь впечатляющим? Действительно ли болезнь, упомянутая в рассказе, имела место? А может быть болезнь была не столь смертельна и могла отступить благодаря присутствию сильной доброй воли в сочетании с не столь сильной волей самого больного? Разумеется, мне нет нужды ломать голову над решением этих загадок; в конце концов, я не обязан помогать превращению Карло Кампанати, хорошего, но довольно жадного человека, в святого. Но все же, эта неуемная жажда поиска истины. При слове “истина” у меня не наворачивались слезы, как при словах “вера”, “долг” или, иногда, “родина”, но человек, посвятивший себя служению языку должен всегда служить и истине и хотя, мое служение языку давно кончилось, служение истине — вне времени. Но сейчас меня интересовала не та глубокая истина, что принадлежит Богу, которой литература служит лучше всего, сочиняя небылицы, а более поверхностная правда фактов. Что же тогда произошло в Чикаго? В этом я не был уверен.
Были же записи в истории болезни. Были свидетели. Их можно разыскать и расспросить, хотя это было бы непросто. Но главный вопрос, по-прежнему остававшийся для меня не решенным, был в том, насколько точно я могу ручаться за подлинное знание фактов собственного прошлого и не было ли в этом знании попытки художественно приукрасить факты, иными словами, не было ли искусной фальсификации? На мою память нельзя было полагаться по двум причинам: я был стариком и я был писателем. Писателям свойственно с годами переносить способность к вымыслам из профессиональной деятельности на другие стороны жизни. Куда проще, куда приятнее составлять биографию из анекдотических сплетен и болтовни за стойкой бара, перемешать события во времени, присочинить кульминацию и развязку, тут прибавить, там убавить, подыграть вкусу читателя, чем просто перечислять реальные факты. Эрнест Хемингуэй, я хорошо это помнил (хотя, что значит — хорошо?), докатился до того, что даже когда уже совсем перестал писать, оставался в плену собственных выдумок. Он мне рассказывал, что спал с красавицей-шпионкой Матой Хари, и что она была в постели хороша, правда бедра у нее были несколько тяжелые: ему тогда ведь было только чуть за пятьдесят, всего на несколько лет моложе меня. Я знал, да и любые документы это подтвердят, что в то время, когда Мату Хари казнили, Хемингуэя еще не было в Европе.
Я, правда, имел привычку хранить определенного рода записи, особенно в первые двадцать лет писательской карьеры. Маленькая записная книжка в жилетном кармане выдает настоящего писателя, как говаривал Сэмюэл Батлер[49]. Ну и я, как полагается, записывал разные словечки, сюжетные замыслы, описания листьев, пушка на женских руках, собачьего дерьма, игры света на бутылках джина, сленг, технические термины, голые факты, относящиеся к разным временам и местам (чтобы лучше запечатлеть какое-то необычайное прозрение, выражаясь словами Джима Джойса[50]); эти записные книжки сохранились, но не у меня. Записные книжки Кеннета Маршала Туми хранились в архивах одного американского университета и должны были быть опубликованы после моей смерти, наверное с подробными научными комментариями. Я не возражал против того, чтобы хлам, хранившийся в моих мозгах, стал достоянием общественности, но только после того, как эти мозги перестанут мне принадлежать и станут просто пищей для червей; а до того — извините, но моя частная жизнь для публики закрыта. Что же это был за университет? Я ведь с ними переписывался, они мне даже несколько тысяч долларов заплатили за какое-то сомнительное сокровище, но все бумаги были в полном беспорядке из-за поспешного отъезда из Танжера и из-за этого бездельника Джеффри. Я не хотел провоцировать очередной сердечный приступ напоминанием ему об обещании, неохотно данном накануне, хотя следовало бы напомнить. Когда? Вчера? Я разве обещал? Джеффри жил только сегодняшним днем, стараясь не перетруждать свою память. Хотя нет, не совсем так: он помнил куда лучше меня то, ему нужно было запомнить про меня. При воспоминании о том, что именно он решил запомнить про меня, меня охватила дрожь.
Лучше всего будет, если Карло обретет святость с помощью иных чудес, лучше засвидетельствованных. Но слова “вера” и “долг” никак не хотели уходить из какого-то уголка моего сознания. Святой Григорий, вознесшийся отчасти благодаря свидетельству К. М. Туми, кавалера ордена “Почета”, молись за нас. Молись за меня, лицемера, развратника, расточителя семени в бесплодных объятиях. Значит, не только вера (какая уж там вера, давно уж выброшена на свалку, но теперь, вследствие полного и окончательного бесплодия, подумывающая о возвращении). Не только долг (слуга покорный, перечитай последнее предложение). Значит — страх, да, страх.
