— Мать этого не хочет. К тому же, мне и здесь хорошо. Я нашла свой путь и истину.
— Если бы ты искала пути и истины, другой твой двоюродный дедушка имеет куда лучшие возможности показать их тебе. Католическая церковь по крайней мере цивилизована. А это выглядит весьма подозрительно. Не очень то мне нравится этот ваш Год Мэннинг.
— Он прекрасен. Он — живой свидетель истины.
— Ты его любишь, верно? — жестко спросил я.
— Всей своей душой. Он — живой свидетель. Все мои дни и ночи посвящены молитве и хвале Господа. Благодаря ему я нашла путь и истину.
— Ты — всего лишь дитя, — сказал я. — Господи, ты ведь ничего не читала, ничему не училась. Ты попалась в сети шарлатана.
— Ты богохульствуешь. Я не желаю ничего от тебя слышать.
— Ты поедешь со мной, Ив. Я отвезу тебя назад в Нью-Йорк.
— Нет, не поеду, не поеду. — И тут она сделала то, что в тот момент показалось мне необъяснимым. Стоя против меня возле двери, она стала рвать на себе свой балахон из мешковины. Ткань оказалась слишком крепкой для ее маленьких пальчиков. Тогда она развязала узел на веревке, которой была подпоясана, и бросила веревку на пол. Затем стащила с себя балахон через голову и осталась в одних трусиках, явно ее собственных, а не богоданных, судя по ничтожному размеру. Затем она завизжала и стала колотить кулачками в дверь. Мне следовало бы догадаться, что ее запрут. Ее очень быстро отперли. Год Мэннинг собственной персоной стоял в дверях вместе с Джимом Суинни и пятнистой бывшей алкоголичкой. Никто из них не был шокирован видом обнаженной девушки. У Ирмы Мезолонгиан даже имелся наготове купальный халат. Мэннинг сам поднял с пола сброшенный балахон из мешковины. Затем двинулся ко мне. Ив рыдала на руках у исправившейся Ирмы. Мэннинг говорил мне о моей грязной похотливости, кровосмесительной страсти, омерзительной стариковской извращенности. Некоторые из детей Года околачивались поблизости, подходили поближе, чтобы услышать его речь. Мэннинг ясно дал мне понять, что только благодаря святой силе его присутствия они еще не разорвали меня в клочья подобно псам, растерзавшим грешную плоть Иезавели[678].
— Это просто смешно, — сказал я. — Я никогда в своей жизни не прикасался к женскому телу. Предположить, что я смогу совершить такое с девочкой, моей собственной внучатой племянницей… У меня, — деликатно добавил я совсем как добрый старый Туми-комедиограф, — совсем другого рода вкусы.
— Содомит! — тут же заорал Мэннинг. — Отродье Гоморры. Вон из обители благословенных, на тебе проклятие Бога живого. Лжец и обманщик, автор, не сомневаюсь даже, грязных книжонок, хотя, слава Господу, никогда не читал тебя. Вон.
До ворот и караулки путь был неблизкий. К счастью, как я увидел, машина уже ждала меня у ворот. За мною по пятам маршировала толпа спасенных, бормоча и даже выкрикивая оскорбления (грязный развратник, грязный грешник, даже содомит-лайми). Мэннинг куда-то ушел, возможно звонить в вашингтонское бюро “Таймс”. Рыдающая Ив и сопровождавшие ее тоже куда-то исчезли. Джим Суинни остался. Охрана сменилась. Однако охранники по-прежнему все были черные. Молодой человек с мукой в глазах распахнул ворота. В руке он держал взведенный пистолет. Шофер вежливо стоял у распахнутой двери салона. Он еще раньше говорил мне, что когда-то работал правительственным шофером в Южной Австралии. Молодой черный проводил меня к машине. — Я еду с вами, мэн, — сказал он, — ноги моей тут больше не будет. — Он наставил пистолет на своих бывших сослуживцев, те нацелили свои пистолеты в него. Никто и не думал стрелять.
— Садись быстро, — сказал я ему, толкая его в машину. Он весь трясся, штаны его были мокрыми. Шофер довольный развлечением после долгого томительного ожидания, прыгнул на свое место и включил зажигание. Мы двинулись по заброшенной дороге в сторону Лос-Анджелеса.
— Иисусе, — сказал молодой чернокожий, вспотев от ужаса, — вы даже не представляете, что там творится, мэн.
— Могу себе вообразить, — ответил я и предложил ему сигарету.
— Что вам удалось из него вытянуть? — спросил я Мелвина Уизерса из “Лос-Анджелес Таймс”.
— Как обычно. То, чего и ожидали. Избиения под названием наказания Господня. Гарем, куда женщин направляли по очереди. Он говорит, что брат его умер при странных обстоятельствах, но доказать ничего не может. И никто не может. И бесполезно ему обращаться в полицию. Мэннинг щедро делится с полицией Лос-Анджелеса. Ваш юный черный друг в опасности.
