— Природа моей сексуальности, — чопорным тоном произнес я, — открывшаяся мне примерно в возрасте четырнадцати лет… — Мне не хватало воздуха. — Это случилось в Дублине, но забудем об этом.
— С плотской жизнью для вас покончено, — весело заметил он. — В ваши-то годы да в вашем нынешнем положении самое время вернуться. Я пришлю вам священника выслушать вашу исповедь.
— Нет, — ответил я. — Нет, спасибо. Благодарю, но не надо.
— У меня был брат, Теренс его звали, — сказал монсиньор О'Шонесси, — который нахватался каких-то диких идей, слишком много скверных книжек читал. Он стал членом ИРА и был застрелен своими же, можете себе такое вообразить? Он говорил, что мать-Церковь может уберечь вас от вездесущего гнева Всевышнего, но лишь в том случае, если вы примете Иисуса Христа как страдающего Сына, защищающего вас от Отца. Что Отец являет себя лишь в виде грома и молний и прочих ужасов мира. Но Сын, говорил он, не может быть таким же как Отец. Это — страшная ересь, кричал я ему. Арианство, если вам знакомо это слово. Ладно, что касается вас, я должен приготовить вас к исповеди, вы ведь, наверняка, давно не приближались к алтарю. И когда вы будете готовы, я пришлю к вам священника. Честно признаюсь вам, мне до смерти необходимо выпить. У вас случаем не найдется хоть капли спиртного в тумбочке?
— Я могу послать за чем-нибудь. У нас тут есть один посыльный, но он легко забывает дорогу. Боюсь, что это займет какое-то время.
— Ах, забудьте. Последний вопрос. О чем говорили ваша сестра и Святой отец перед самой его смертью? Мне очень хотелось бы знать, если вам это известно, разумеется.
— Он сказал, — отчетливо произнес я, — что любил ее. Но лишь любовью Данте к Беатриче. Для него она была воплощением Божественного Образа. А что касается плоти, добавил он, то если бы они встретились раньше, он никогда бы не принял сана, а вместо этого предложил бы ей руку и сердце. Он был не совсем в своем уме в тот момент.
— Ах, — произнес он. И вдруг, неожиданно. — Вечная женственность тянет нас к ней. Гете сказал это. Вы, наверное, знаете как это звучит по-немецки, при ваших то знаниях.
— Ja, — ответил я. — “Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan”.
— Воистину так, никто не может этому возразить.
Более чем чем-либо иным мое выздоровление было ускорено письмом, пришедшим мне из департамента жилищных дел правительства Мальты, извещающим меня о том, что поскольку принадлежащая мне недвижимость в Лидже явно пустует уже довольно длительное время, это было расценено как мое желание отказаться от местожительства на острове. Брошенное иностранцами жилье забирается в собственность правительства с целью его перераспределения в интересах мальтийских граждан, испытывающих недостаток в жилье. Я обязан подчиниться и передать ключи от моей собственности в оффис департамента жилищных дел в Флориане в максимально короткий срок. Ваш покорный слуга, П. Мифсуд. Мне хотелось немедленно выйти из больницы и сесть в самолет.
Мифсуд не явился собственной персоной. Он прислал Аццопарди. Мистера, а не брата. Наверное, не родственника, просто однофамильца. Когда он вошел, я сидел в своем кожаном хромированном самоходном кресле-каталке. Мария Фенек, моя восемнадцатилетняя сиделка, открыла ему дверь. Я беседовал с Аццопарди, смуглым молодым человеком с пустыми черными глазами и большими бакенбардами, в своем кабинете с книжными полками, свидетельствующими о моем давнем роде занятий. Аццопарди сразу же разъяснил мне, что сделал мне исключительное одолжение вообще придя ко мне: согласно правилам это мне полагалось явиться к нему, кротко позвякивая металлическими символами моего подчинения экспроприации. Я ему деликатно заметил, в каком состоянии я нахожусь. И что мое вынужденное отсутствие на Мальте было следствием неспровоцированного насилия, которому подверглась моя личность, необходимого и, добавлю, весьма дорогостоящего лечения, включая и налоги, полной обездвиженности, которая, как он может сам убедиться, сохраняется по сей день, и что вряд ли пристало человеку в моем положении и при моей репутации ехать в кресле-каталке по полным движения улицам несколько миль от Лиджи до Флорианы. Он это понимал, потому и отлучился из своего очень загруженного работой оффиса и пришел ко мне. Могу ли я теперь вручить ему ключи?
А где же мне жить по совершении акта экспроприации? Его это не касалось. На острове есть несколько гостиниц. Есть еще больницы и дома призрения. А если бы я вам сейчас сказал, что уже продал свою собственность англичанину, желающему по глупости поселиться на Мальте?
Это было бы вопреки законам, о которых я, очевидно, не осведомлен. Иностранцам запрещено теперь продавать собственность другим иностранцам.
