Я достал себе сигарету из кожаного флорентийского ящика на стойке. Рядом с ним стояла огромная африканская деревянная чаша, наполненная бумажными спичками из отелей и авиакомпаний всего мира. Мне однажды пришла идея написать книгу путешествий, наугад доставая спичечные буклетики из этой чаши, примерно также, как грязная автобиография Нормана Дугласа[12] была написана на основе случайно выбранных визитных карточек. Ничего из этого замысла не получилось. Однако некоторый смысл в коллекции подобных трофеев был: на них имелись адреса и телефонные номера тех мест, где я побывал, неплохое подспорье для стариковской памяти. Я прикурил сигарету от спички из ресторана “Большая сцена”, находившегося в центре имени Кеннеди в Вашингтоне, номер телефона 833-8870. Убей меня бог, не помню, когда я там был. Я затянулся, укорачивая свою жизнь. Затем я подал его преосвященству его виски. Он принял стакан молча. Когда я снова сел, он продолжил:
— Вот, например, слово “чудо”, — он посмотрел на меня острым и ясным взором.
— Ах, это, Ну да, я получил письмо, вернее, записку, от моего старого партнера по бриджу монсиньора О'Шонесси.
— Любопытно, а и не знал, что он играет в бридж.
— Он говорил, что неплохо бы встретиться и поговорить. Я его понимаю. Некоторые вещи теряются при попытке запечатлеть их на бумаге.
Тем не менее, похоже, что у них набирается солидное досье доказательств святости. Еще одно доказательство из уст отступника и самозваного рационалиста и агностика представляет куда большую ценность, чем свидетельство какой-нибудь суеверной деревенской старухи в черном платье. Похоже, именно на это намекал монсиньор О'Шонесси в своей записке.
Его святешейство довольно грациозно покачался на стуле, сверкая перстнями.
— Со мной он говорил, — сказал он, — когда я был в Риме. Это странно, мистер Туми, я бы даже сказал — причудливо, я имею в виду вас.
Человек, отвергнувший Бога, как говаривали в старину, теперь мы стали осторожнее в выражениях — и, в то же время, были в такой близкой связи — я хотел сказать, вы ведь могли бы написать книгу, не правда ли?
— О Карло? Ах, ваше преосвященство, а откуда вам известно, что я ее еще не написал? В любом случае, ее никогда не разрешат на Мальте, не так ли — книгу Кеннета Маршала Туми о покойном папе. Это будет ведь вовсе не житие святого.
— Монсиньор О'Шонесси упомянул в нашей беседе, что вы написали маленький очерк еще при его жизни. Еще до того, как он стал тем, кем он стал.
— Я написал рассказ, — ответил я, — о священнике, впрочем, мой государь архиепископ, вы можете прочесть его сами. Он есть в трехтомнике моего избранного. Мой секретарь может раздобыть экземпляр для вас.
Он поглядел на меня. Была ли в его взгляде горечь или это был стыд? Никогда не следует признаваться в том, что на чтение не остается времени. В его случае подразумевалось, что у него нет времени на нечестивое чтиво, вышедшее из-под моего пера. Но бывают случаи, когда даже великим клирикам приходится учить уроки.
— Монсиньор О'Шонесси, — пробормотал он, — позвонил мне вчера и сказал, что вычитал где-то, что сегодня ваш день рождения. Что лучшего повода для визита не найти. Он сказал, что о вас была статья в английской газете.
— Это был последний воскресный “Обсервер”. Статья, говоря строго официально, никем на Мальте не читалась. Страница на обороте статьи была избыточно иллюстрирована рекламой дамских купальников. Цензоры в аэропорту Лука вырезали ее. Вот так и пропала маленькая заметка о моем дне рождения. Но я получил нецензурованный экземпляр из британского посольства. В запечатанном пакете.
— Да-да, я понимаю. Но наш народ нуждается в охранении. Да и эти люди с ножницами в аэропорту не слишком образованные. Так уж получилось.
— Уж коль мы коснулись этой темы, могу сказать вам, что центральный почтамт Валетты после некоторых трений милостиво разрешил мне получить бандероль с книгой стихов Томаса Кэмпиона[13], редкое и довольно ценное издание. Мне сказали на почтамте, что они, наконец, выяснили, что Томас Кэмпион был великим английским мучеником за веру, так что все в порядке.
— Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается.
— Нет, не хорошо. Великомучеником был Эдмунд[14], а не Томас. А Томас сочинял довольно неприличные песенки. Ничего особенного, но некоторые довольно эротичны.
Он кивал и кивал, не выражая неудовольствия. Я лишь подтверждал его убежденность в моей безбожности и испорченности. Сам же он ничуть не стыдился своего невежества по части английских великомучеников.
— Ну что ж, это любопытно, но нас сейчас заботит иное. — Он был прав, исповедники в отличие от писателей стараются не тратить лишних слов и избегают лирических отступлений. — И, конечно, еще раз, с днем рождения вас и многих счастливых лет.
Улыбаясь, он выпил за мое здоровье. Я рассеянно сделал то же.
— Монсиньор О'Шонесси говорит, что в каком-то интервью или беседе вы говорили, что никаких сомнений в чуде нет. Что вы видели его своими глазами. Итак, я предлагаю вам любую помощь с тем, чтобы вы записали, чтобы сделали небольшое…
— Письменное показание?
