Ну да, Доусон Уигналл, действительно, имел орден. Я глядел на свое двойное отражение в очках Джеффри — выражение лица было холодным, но горечи в нем заметно не было. Старина Уилли Моэм[16] всегда говорил, что орден “За заслуги” на самом деле есть орден “За нравственность”. Тремя годами ранее я сам был награжден орденом Почета[17], и после этого двери в королевские парадные залы навсегда для меня закрылись. Решили, ясно, что ордена Почета для старого хрена достаточно. Ну а что касается Нобеля, для него я писал слишком элегантно и не слишком тенденциозно. В отличие от Бориса Дингиждата[18] я не жил в цепях политической диктатуры, которые, как мне казалось, последний легко мог бы разорвать в самом скором времени, как только накопится достаточное количество долларовых гонораров. В отличие от Хаима Манона[19] или Й. Раха Яатинена[20] я не принадлежал к маленькой гордой нации, лишенной стратегических ресурсов и, по этой причине, заслуживающей награды в виде великого писателя. Я был, как всегда утверждалось, циником, не склонным к глубоким чувствам и возвышенным мыслям. Но книги мои, по-прежнему, имели широкий спрос. Оффис Джеффри был завален неотвеченными письмами почитателей; мой день рождения не был предан забвению. Я потакал читательским вкусам, и это, почему-то, считалось дурным тоном.
Я хмуро ответил. — Мне про это ничего неизвестно. Никто мне не говорил.
— Ты же держал записку от Ральфа Овингтона в своих руках, милый, ты говорил, что это очень мило с его стороны, очень мило, и все такое. Забывчив стал, знаешь ли, забывчив.
— В моем возрасте это простительно.
— Послушай, милый, — сказал Джеффри, — это же просто классический образец повседневной психочуши, нет? Это же Ральф, не так ли, имя Ральф тебе ничего не говорит?
Я посмотрел на него. Странно, но это было правдой. Странно потому, что мне казалось, что я уже перерос все эти фрейдистские штучки. Я даже мечтал о фрейдистской интерпретации снов, которые только недавно видел. И вот я начисто вычеркнул из своей памяти имя Овингтона и его пригласительную записку только по причине совпадения имен.
— Черный выродок, — беззлобно бросил Джеффри, — сука черная. Милый, тебе, правда, следует выходить в свет как можно чаще в твоем преклонном возрасте. О, нам-то с тобой известно, что ты еще жив и в добром здравии, но, пожалуй, стоит показать это и поэту-лауреату, который, как известно, страшный сплетник. Если ты не придешь, он всем раззвонит, что старый развратник уже на пути в мир иной, и все газетчики примутся строчить некрологи. Это же ужасно будет.
Я глубоко вздохнул. — Ладно, пойду. Дай только мне немножко передохнуть перед одеванием. Я буду у себя в кабинете. Попроси Али принести мне крепкого чаю с печеньем.
— Разумно ли это, милый?
— Конечно, нет. Я впредь ничего разумного делать не собираюсь.
На стенах моего кабинета были развешаны рисунок Виллема де Кунинга[21] красным карандашом, изображавший женщину, один из первых набросков Пикассо к “Авиньонским девушкам”, акварель Эгона Шиле[22], изображавшая безобразных любовников, и абстрактная композиция Ханса Хартунга[23]. В кабинете стояли два обитых кожей стула и старомодный громоздкий кожаный диван. В застекленных шкафах стояли книги, в основном легкое чтиво: основная библиотека помещалась в верхней гостиной. Рядом с первым изданием Куиллер-Кауча[24] стоял Оксфордский сборник английской поэзии под редакцией, черт бы его побрал, Вэла Ригли. Я взял его с полки и лег на диван, выискивая в нем подборку стихов Доусона Уигналла. Я ничего особенного в них не находил — обычные типично английские формально традиционные стихи, продукт ограниченного ума. Тематика стихов Уигналла вращалась вокруг англиканских церковных служб, рождественских праздников его детства, школьных лет юности, торговых пригородных улиц; иногда в них попадались извращенные вздохи фетишистского рода, хотя его слюноотделение по поводу дамских велосипедов, спортивных трико и черных шерстяных чулок и было искусно замаскировано причудливо-изобретательным подбором слов. Вот за это он и удостоился монаршей награды:
