— Мы можем организовать частный просмотр для вас лично. У нас имеется для этого все необходимое оборудование. В кинотеатрах вы такого никогда не увидите. Но только, ради бога, не говорите архиепископу.
Отец Аццопарди в ответ разразился дружеским хохотом.
Его преосвященство обратился ко мне:
— Рад буду видеть ваше письменное свидетельство. Вы — мастер английской прозы. Еще раз желаю вам многих счастливых лет. И, пожалуйста, передайте вашему юному другу, чтобы он вел себя осмотрительно.
Не дурак, нет. Почти ничего не ускользнуло от его внимания. Отец Аццопарди уселся впереди, рядом с шофером. Его преосвященство помахал рукой и благословил присутствующих, сидя сзади, после чего машина беззвучно унеслась в сторону, кажется, Биркиркары.
— Бедный поросенок, — обронил Джеффри, когда мы вошли в дом. — Я ему рассказывал про то, как попы и монахини трахаются в Штатах. А сам он локоть от задницы отличить не может. Что все это значило?
— Как я и предполагал, речь идет о моей помощи в канонизации покойного папы.
— О господи, о господи, о господи боже, ты? Боже, сохрани всех нас!
— Перестань дурачиться, Джеффри. Ты забываешь некоторые факты моей биографии, если они, вообще, тебе известны, в чем я склонен сомневаться.
— А-а, мы надулись гордыней, да?
— Его преосвященство также просил мне передать тебе, чтобы ты был осмотрительнее.
— В самом деле? Понятно. Высокая честь. Уже послал своих ищеек вынюхивать на Стрейт-стрит, так ведь? О, господи-иисусе-люцифере-вельзевуле, как же я ненавижу эту гнусную дыру!
— Я полагаю, ты имеешь в виду, что здесь нет достославной традиции исламской педерастии. Весь остров посвящен доброй католической семейственности. Слишком много сисек и ляжек и совсем нет стройненьких развратных мальчиков, тебе это не по вкусу.
— Ах, ты, старый ханжа. — Он вымолвил это с некоторой злобой и продолжил с ухмылкой. — Ты должен как-нибудь пойти со мною в Чрево, милый.
— В Чрево?
— Так матросы именуют Стрейт-стрит.
— Понятно, понятно. — Мы вышли в сад, окруженный толстыми и высокими стенами, построенными людьми привычными к осадам. — Я думаю, архиепископ был прав в своей просьбе о том, чтобы ты вел себя осторожнее, — заметил я.
— Чертова помойка.
— Знаешь что, Джеффри, если тебе, в самом деле, здесь так плохо… — заметил я, глядя на трех резвящихся в саду кошек.
— Да, да, милый. Перси ждет не дождется меня на Багамах, да и Фрэнк в Лозанне трепещет от дружеских чувств ко мне. Вот она, жизнь Джеффри Энрайта при знаменитых литературных изгнанниках — с постели на почту. — Он пнул ногою срезанную ветку. — Признаю, я слегка пренебрегал своими обязанностями. Почта накапливается, я знаю. Наверное, среди мусора там и пара чеков с гонорарами. Но завтра же рано утром, ровно в десять я за нее возьмусь. — Прекрасно понимая, разумеется, что недолго старому хрену осталось мучиться, так что, милый, можно, черт побери, и потерпеть до конца. — Потому что, видишь ли, Кеннет, — он произнес мое имя с смешным придыханием, присущим гомосексуалистам, — несмотря на все мои обычные раскаяния в невольных прегрешениях, ты слишком часто обвинял меня в неверности. — При этом слове у меня опять навернулись слезы. — Я имею в виду не физическую, а духовную неверность. Физическая неверность ведь не имеет значения, не так ли? Ты ведь сам буквально проповеди мне читал про это, так ведь? И поправь меня, пожалуйста, если мне показалось, но ведь ты сам только сегодня заявил, что между нами все кончено. Ты сам. Все, все, ах, кончено.
Мы подошли к массивной крепостной стене, заросшей плющом и повернули назад, глядя на резвящихся кошек. Двое садовников, мистер Борг и мистер Грима, других фамилий, судя по всему, в деревне не было, по-прежнему безмятежно поливали деревья.
— Почему бы нам не разобрать хотя бы самые важные письма после обеда, — спросил я. — Я ведь всегда, ты знаешь, старался быть…
… педантичным джентльменом, да, милый. Но мы сегодня обедаем в гостях. Там уже и праздничный торт приготовлен, сомневаюсь, правда, что на нем уместится восемьдесят одна свеча.
— А я и не знал. Не пойду я никуда. Не расположен.
— Но ты должен быть расположен, милый, да. Это же большая шишка в британском совете — Ральф Овингтон, да и поэт-лауреат, никак не менее, удостоит визитом.
— О господи, и кто же кому должен оказывать почтение?
— Тонкое дело, верно? Ну, ты, конечно, старше. Но ведь он — кавалер ордена “За заслуги”[15].
