«Никогда не посмею поднять на тебя руку!!!» – детский голос срывается в сиплый визг.
Когда привязан к дыбе только за руки – дышать действительно очень тяжело.
Неяркое осеннее солнце слепило, больно давило на глаза. Рамси держал их закрытыми, бросая взгляд под ноги, только когда начинал путаться в траве или вышатывался на трассу. В полусне, полуяви, в туманной дурноте – воспоминания пробуждались теперь сами собой: из бессвязной мешанины образов (каменный потолок, мамина рука в крепкой хватке, замах ножом, портретная галерея) строились цепочки. Оплеуха – женские крики – лестница в подвал; кровь на ремнях дыбы – лицо отца – удушье и боль… Они цеплялись друг за друга, обрастали подробностями, обретали яркость и объём. То медленно всплывающими в памяти сценами, то стремительными озарениями – Рамси вспоминал, что случилось с ним одиннадцать лет назад. В тот день, когда Бетси Сноу в последний раз исчезла из Дредфорта.
«Идём, идём, я покажу тебе тайник! Он в раме картины, на которой дед!» – Первая вспышка воспоминания – тепло маминой ладони: Рамси тянул её за руку вверх по лестнице.
«Ох, Рамзайка, нельзя мне тут быть…»
«Можно! Однажды тут будет и мой портрет, и тогда тебе можно будет вообще всё-всё! Смотри, мам, смотри, как открывается… Тут бумажки какие-то и игрушка, видишь? Это не взрослый прятал! А что если это тот мальчик… Ну, который умер в машине? Которому я…»
«Тш-ш! – оборвала Бетси с ужасом. – Ты обещался никогда про это не говорить, сынок!»
«Тут никого не-ет», – пренебрежительно скривился Рамси.
Следующая вспышка – он стоит спиной к картинам (держаться прямо! не жаться к стене!), а перед ним – отец. Прямой и невозмутимый, как всегда, – и ведущий долгую, долгую речь, уже не вспомнить, с чего начавшуюся.
Да, Русе Болтон говорил – будто компенсируя своё двухлетнее молчание, когда не удостаивал бастарда даже взглядом; то ли в портретной галерее было дело, то ли в тяжёлом запахе спиртного от него – не важно: Рамси зачарованно таращился снизу вверх и слушал, затаив дыхание, – хоть и не понимал ещё слишком многого…
«Мой отец утверждал, что ни один Болтон не вырос в любви. И это хорошо: укрепляет породу, – Русе рассуждал спокойно и отстранённо, глядя поверх Рамсиной головы, на портрет. – Видимо, так он оправдывал свою неприязнь ко мне и моей матери. Ну а тех, кого он действительно любил, он любил всего одну ночь, изредка две. Утром их выносили в чёрных мешках. Вечером приводили новых. Он не отпускал недорезков – ни разу, – тяжёлый взгляд на Бетси – та сжалась, подтянув руки к груди. – А я отпустил. И это было ошибкой. Ты – ошибка, – Русе небрежно ткнул бастарда пальцем в лоб. – А ведь я, смешно сказать, хотел разорвать эту цепь нелюбви. Я обещал себе любить своего ребёнка. Хотя бы попытаться. И я любил Домерика – видят боги, любил, настолько, насколько вообще способен, – взгляд на пустую стену возле собственного портрета – и обратно на Рамси – почти горький, почти тоскующий. – Но не тебя, выб**док жертвы. Ты никогда не будешь достоин какой-либо любви, ты второго сорта, но даже не это главное. Из-за тебя, из-за вас двоих – я лишился семьи. И чёрт бы с ней, с породистой стервой Рисвелл… – голос был всё ещё не злым: судя по тону, Русе Болтон мирно философствовал, и это составляло жутковатый контраст со смыслом слов. – Но ты, маленькая мразь, убил моего сына. Моего настоящего, законного, идеального сына».
«Он не…» – испуганно выдохнула мама.
«Породистого, – перебил Рамси – шалея от собственного нахальства, от внезапно переполнившей обиды, сдавившей горло; отец осёкся и впился взглядом в его лицо – так, будто мелкий ублюдок сумел наконец его впечатлить. – Это ведь главное. От породистой суки породистые щенки родятся, только за это ты Домерика и любил».
Тяжёлая оплеуха отшвырнула мальчишку затылком о стену, и Русе шатнулся следом – стремительно и неотвратимо, как машина с отказавшими тормозами.
«Никогда, – прорычал он срывающимся голосом, сжав тонкую шею до хруста хрящей, – никогда не смей марать его имя своей грязной пастью, ублюдок. Ты забудешь, как его произносить. Ты от боли будешь задыхаться, вспоминая. Уж поверь, я сумею это…»
«Не мучь его, не тронь! – Бетси налетела, взъерошенная, будто спасающая котёныша кошка – вцепилась в лорда Болтона, пытаясь оттащить. – Он дитё малое! Если измываться над кем надо, то лучше надо мной!..»
Хватка разжалась – и Рамси отпрянул, кашляя.
«Зря».
То, что было дальше, он помнил урывками – чем дальше, тем хуже. Как будто выхваченные из темноты фрагменты памяти – разрозненные, с лишними, нелепыми подробностями…
Вспышка – бег вниз по лестнице, не глядя под ноги: за отцом, тащившим маму за волосы. «Пора тебе кое-чему научиться», – голос его уже не рокотал, а чеканил, но от жуткого предчувствия так и свело живот. «Убегай, сынок, не надо, убегай!..» – отчаянно, заполошно; мама пыталась на ходу поймать перила, упала, проехалась волоком… Рамси помнил покрытую синяками голень, подол цветастого платья и слетевший тапочек. И как, соскользнув ногой с края ступеньки, едва не покатился следом.
