Оставшись одна, Донелла наконец всхлипнула – полузадушенно, почти неслышно. Бессильно опустилась на пол, запустила пальцы в волосы и беззвучно закричала в истоптанный ламинат. Новость не желала укладываться в голове. Рамси, наглый, эгоистичный ублюдок, не представлялся мёртвым. Сама мысль об этом казалась такой бредовой! Это было настолько несоизмеримо с их глупыми перепалками, с его грубостью в первую брачную ночь, даже с его изменой… Смерть – это настолько «уж слишком», что просто не могла быть правдой, не могла коснуться чего-то, чего касалась Донелла.
Но все эти по-детски наивные доводы разбивались о безнадёжное, кристально-ясное понимание: отец не стал бы о таком шутить.
- Это всё из-за меня, – прошептала Донелла самой себе; по щекам наконец полились слезы, и она взвыла, сминая больничную сорочку, не замечая, как трещит, едва не разрываясь, ткань: – Это всё из-за меня!..
Рамси давно потерял счёт времени. Отупев от усталости и монотонно-одуряющей боли, он просто шёл и шёл, не останавливаясь, чтобы не свалиться. Эмоций больше не осталось, а то, что всплывало в памяти само собой, было уже как будто не о нём. О ком-то другом – может, даже о том, кто так и остался на полу в гостиной: с расстрелянным в мясо лицом и с серьгой-рубином в ухе, рядом с распотрошенным трупом Русе Болтона. О том, чьё имя теперь окончательно потерялось, заменившись на «Рамси».
А ведь все эти годы его называл так только отец. Чужаки обращались по фамилии, болтонские молодцы говорили «шеф», Вонючка – «милорд» или «хозяин» (больше не скажет, представляешь – никогда), а мама – в неизмеримо далёком раннем детстве – говорила почти всегда «Рамзайка».
Бабка же – почти забытая – как его только не называла, а вот имя произнесла только раз. Когда, разоткровенничавшись после чарки, решила поведать внуку историю его происхождения. «Уродище ты, байстрюк, ох, уродище… – начала она с привычных сетований. – Очи б мои на этаку распогань не смотрели! Удавить бы тя, мразотного, ещё сосунком, так ить взвилася дурища, отобрала, откель и силы-то взялися, токмо родивши? “Не дам, – кричит, – сыночка убивать! Люблю его, и имячко ему уж выдумала – Ра-амси! Он сын лорда!” Лорда, лорда… Пьяной морды! Снасильничали девку в городе какись поганцы в подворотне, побили, порезали, кру́гом пустили – так и тронулася умом, про лорда да про погреб понадумала! Едва жива притащилася, в горячке бедовала цельну неделю, за ранами и очей-то было не видать, думала, повыкололи, думала, отдаст богам душу… Как она и понести-то сдюжила таку уродищу?.. Тьху ты, зенки мёртвыи, поганыи-и-и…»
«Да! Я мёртвый, холодный! Сгрызу твои косточки!» – поддержал пятилетний Рамси хмельную бабку, вытаращил глаза, – и звонко хохотал вслед, когда она, спотыкаясь и голося, припустила к мельнице.
Мама, неслышно подойдя сзади, взяла его тёплыми ладонями за плечи: «Не бери до головы, сынок. Уж очень зла она за мои метки… А ты возьмёшь да и станешь лордом – то-то подивится!»
Что ж, теперь новый лорд Болтон шёл в Дредфорт. Тащился домой – слепо, бездумно, как умирающее животное в своё логово, чтобы свернуться клубком в дальнем углу и больше не двигаться.
Когда все говорили – Кирус молчал.
Раньше он редко затыкался в принципе, а уж если сослуживцы делились историей, в которой участвовали несколько из них, то он перебивал всех своими выкриками и рассказывал всё сам, щедро пересыпая шутками и матерком, похохатывая и бодро жестикулируя. Но теперь – Кирус молчал и смотрел прямо перед собой, на замызганный стол в дредфортской казарме, где пятеро бойцов Второго Отряда расселись на чужих продавленных креслах. Рассказ вёл Ноздря – с непривычной мрачной серьёзностью, под любопытными взглядами хозяев комнаты: южный горец по происхождению и по внешности – большой горбатый нос, чёрные волосы, смуглое лицо, – Ноздря говорил без всякого акцента, рассудительнее и интеллигентнее многих.
- Когда нам пришла смс от шефа, чтоб ехали в Дредфорт, мы как раз почти закончили его задание. Вызвонили Волчьего Хрена, чтоб бросал всё и гнал к нам машину, ну, они с Медведем и приехали через полчаса… Двинуть решили через Уипкрик: на левом берегу хоть трасса есть; приехали, сунулись к переправе – а паром взорван, кусками по воде плавает… Только успели разглядеть всё это, как по нам начали палить – какие-то ушлёпки без знаков различий. Медведь, земля ему пухом, некстати из машины высунулся – уложили на месте. Мы по ним дали огня, почти дожали, когда… – Ноздря покосился на Кируса – молчаливо застывшую глыбу, – когда Мошню подстрелили. Вариант с лодкой тут же отпал, нельзя машину было бросать; раскатали ещё пару человек и дали ходу из этого Уипкрика, решили по правобережью ехать, просёлками…
- Так а кто напал-то? – нетерпеливо спросил один из местных бойцов, наливая кипяток в кружки с молотым кофе. – У нас тут общую мобилизацию объявили, только пару отрядов оставили Дредфорт стеречь… А остальные – кто по южной трасе двинулся к начальству, а кто и по юго-западной – на Винтерфелл, что ли? Или на Хорнвуд-холл? Может, те и напали на вас, против кого воюем?
