Конный отряд уехал и воцарилась тишина, а под утро мои охранники начали клевать носом и прилегли отдохнуть; мне удалось выломать доску в стене каморки и вылезти наружу. Я бесшумно добрался до зарослей на краю деревни и сломя голову начал продираться сквозь них, надеясь достичь предгорий до начала погони. Мне удалось это; я карабкался наверх, избегая дороги и даже мелких тропинок, и за полдня достиг вершины горы, откуда видна была наша деревня. Еще за три дня я добрался до нее; все здесь было как будто спокойно, и никто не знал о том, что случилось. Я созвал всех на собрание и забил тревогу; выяснилось, что все принимавшие участие в набеге васконы, кроме Софии и Адальрика, были из других деревень. Возмездие, несомненно, уже приближалось к нам; все здешние обитатели до заката собрали свои пожитки и тронулись в путь. Я, к своему великому изумлению, не нашел в своем мешке, всегда лежавшем возле кровати, мою цаплю. Сердце мое опустилось. Только сейчас я вышел из шокового состояния и начал соображать. Я побежал к лучшей подруге Софии и спросил ее, не видела ли она мою серебряную статуэтку.
– Да, София отдала мне ее прямо перед тем, как вы отправились. Мой сосед ведь в тот же день уезжал в Памплону на ярмарку. София сказала, что тебе статуэтка больше не нужна, и что деньги от ее продажи нужно отдать кому-то в другой деревне, кажется, для покупки оружия. Да вот и сосед, давай его спросим, – таков был ее ответ.
– Да, я продал ее три дня назад, уже и не помню, кому, – подтвердил сосед.
«Боже мой, Боже мой! Она забрала мою цаплю! Она забрала мою цаплю! Значит, вот так это свершилось? Вот таким образом? Это и есть то самое предательство? София, зачем? Любимая, зачем? Нет уж, к чертовой матери такую удачу. Увижу Бога – отрежу ему голову, если она у него есть», – думал я, покидая деревню вместе со всеми. Страшная, какая-то уродливая и серая радость, похожая на ущербную проститутку, вынырнула из разлитого в моей душе горя и улыбнулась, обнажая гнилые зубы. Господи, неужели мы можем получать причитающееся нам, заветное и выстраданное, только за счет таких потерь? Неужели это таки оно? Внутренний голос ясно подтвердил мне, что да, первое завоевание из моего пергамента свершилось.
Я отправился в Памплону и пару дней искал там мою цаплю. Решительно никто ничего не знал о ней, все гости и продавцы ярмарки давно разъехались. Тяжелая плита усталости и безразличия уже накрывала меня, я понял, что не смогу сейчас колесить по свету в поисках статуэтки, тем более, что она наверняка вскоре окажется у мавров. «Да, так, наверное, все и должно быть. Я найду ее спустя годы», – решил я и отправился в Нарбон, где сел на корабль и отплыл на Лемнос.
В середине десятого века торговый дом Бартоли был одним из крупнейших не только в самой Венеции, но и во всей Венецианской республике. В то время как другие компании отчаянно делили между собой рынок поставок в Италию корицы, муската и шафрана, пятнадцать купцов дома Бартоли занимались исключительно перепродажей редких ювелирных изделий, обеспечивая золотом и серебром все богатейшие семьи Венеции и Вероны тех лет.
Немало исследований было посвящено позднее этому загадочному торговому дому, который исчез так же внезапно, как и появился. Негоциантов дома Бартоли лично знал лишь я сам; они действовали только через подставных лиц, искавших по всему миру статуэтки, изображающие птиц. Они скупали и другую блестящую рухлядь, перепродажа которой, также через подставных лиц, более или менее покрывала расходы компании. Почти пять столетий спустя, в 1420 году, я от души смеялся, когда мне в руки попала одна историческая монография, написанная в Пражском университете. Ее автор, отпрыск древнего Венецианского рода, изучая историю своих предков, пришел к такому выводу: «Дом Бартоли претворял в жизнь тайный заговор между Папой и маврами о совместном грабеже Византии». Историки вообще любят «прийти к выводу» – это их работа, и в отличие от докторов и алхимиков, полагающихся исключительно на результаты опытов, историки охотно принимают кажущееся за истину. Увы, не все события можно объяснить для потомков, особенно когда действующие лица не слишком сильно болтали языком. Историки никогда бы не догадались, зачем в конце одиннадцатого века Руджеро Отвиль, норманнский покоритель Сицилии (с которым я приятельствовал), приказал основать в Палермо пункт проверки пиратских кораблей. Не только пиратские, но и законные торговые корабли досматривались там на наличие одного лишь предмета, одной единственной ценности, нужной одному единственному человеку.
