Увы, к десятому веку, проведя около ста лет в изнурительных и бесплодных поисках моей цапли, я пришел к выводу, что самолично разыскать ее мне не удастся, и пора расчехлять методы и навыки, приобретенные мной на службе у императора Валентиниана – так появился на свет дом Бартоли, а впоследствии и договор с Руджеро Отвилем. Я уже больше не мог самолично просматривать бесконечные серебряные побрякушки, я был близок к помешательству и страшно жалел о том, что тогда в Памплоне сразу не взял быка за рога – в тот момент еще можно было, наверное, проследить, в каком направлении исчезла цапля.
Но я уплыл после смерти Софии на Лемнос и прожил там с десяток лет. Я успокоился, воспрял духом, перевернул страницу и, устремившись взглядом в будущее, понял, что долго отсутствовать в мире не смогу – передо мной была новая цель, новый вызов. Я вернулся в Памплону в 802 году и с азартом взялся за поиски цапли. Я навестил деревни васконов, наладивших к тому времени вполне мирные отношения с франками; затем я исколесил весь Кордовский халифат, жил в Риме, Венеции, Константинополе и других городах, где роскошь была еще в цене; я посетил все на свете антикварные лавки. Увы, цапля моя бесследно исчезла. Она наверняка стояла сейчас на полке в каком-нибудь старинном замке, ее никто не собирался продавать, и найти ее в таком случае для меня не было никакой возможности. Я гнал от себя мысли о том, что ее могли просто обронить в море или переплавить на серебро, и надеялся, что любому мало-мальски понимающему человеку видно, что в форме изящной статуэтки она стоит гораздо дороже, чем в форме слитка серебра. Я верил, что найду ее – ничего другого мне не оставалось. Я помотался по тюрьмам и наслушался историй о кладах, которые вывели меня на определенные следы; я разыскал несколько таких, давно найденных и распроданных кладов – все впустую, все не то.
Когда, в первой половине двенадцатого века, норманны закрыли свой пункт досмотра кораблей на Сицилии (дом Бартоли уже давно канул к тому времени в Лету), я окончательно убедился, что проиграл. Я понял, что найти, ища – не получится. «Кто ищет, тот найдет, но не вполне сам», – к такому выводу я пришел. «Ищи, не ища, лишь заслужи», – вспомнил я Швелия, и перестал искать, будучи в полной уверенности, что уже заслужил. Я чувствовал, что свою часть поисков я отработал сполна, а теперь пора и Богу отработать свою. Может быть, другим людям все дается легко, но у меня, сколько себя помню, всегда было только так – сначала разбей лоб в попытках всего достичь самому, и только тогда Бог обратит на тебя внимание. «Ну конечно, я ведь проклят», – я давно привык к такому положению дел и не роптал на судьбу; отчаяние не слишком давило на меня, я чувствовал и верил, что Бог, хотя и в самую последнюю очередь, но все же обратит на меня внимание, как это уже происходило прежде.
Я жил тогда в Марселе, по утрам переписывал документы в церковных архивах, а по вечерам курил опий, вырезал деревянные статуэтки цапли и отчаянно скучал. Кое-какие знакомые, кое-какие друзья, кое-какая жизнь – примерно так проводил я те годы. Ни женщин, ни семьи я не хотел – берег нервы. Это было своего рода отсутствием и убиванием времени; с понедельника и до субботы я просто коптил небо. Оживлялся я лишь по воскресеньям, когда посещал базар в Марсельском порту. Сюда приплывали корабли со всех концов Земли, и даже в Венеции торг был не такой обширный, как в Марселе тех времен. Здесь можно было купить решительно все – от фиников до верблюдов; я же прохаживался по ювелирным рядам, неизменно не находил того, что искал, и забивался до конца дня в кальянную, наполненную разным приезжим людом. Наметанным глазом я находил там человека, способного более или менее развлечь меня беседой, и подходил к нему с поклоном; за несколько десятков лет я познакомился таким образом с дюжиной весьма неординарных личностей.
Ювелирные лавки соседствовали на Марсельском базаре с рядами работорговли. Я старался даже не глядеть в сторону этих рядов, но поскольку находился близко, то не мог не замечать душераздирающих сцен, порой разыгрывавшихся там. Рабов сюда привозили в основном из Паннонии и Руси, было также немало черкесов и алан из хазарских степей; в большинстве своем это были совсем молодые юноши и девушки, проданные в рабство на их Родине своими же землевладельцами. Всех их ждала ужасная судьба, непосильный труд и старость в 35 лет; многие юноши после продажи в Кордовский халифат были обречены там на кастрацию и службу в гаремах, другие, те, что были посильнее, отбирались там в солдаты.
