Я очень слабо владел их языком, но все же сумел объяснить им, что все самое страшное для них позади, что у меня нет никаких отвратительных намерений по отношению к ним, и что продавать их я также не собираюсь. Спустя три месяца после смерти матери они вполне оправились и в моем доме завелось настоящее одноликое чудо о двух лицах. Я больше не убивал время попусту, а быстро бежал домой после утренней работы в церковном архиве, и проводил время в компании моих близнецов. Самым поразительным было то, что не я был нужен им, а они нужны были мне! Они были полностью самодостаточны вдвоем и поистине не нуждались ни в учителях, ни в друзьях; они проводили все время вместе, и занимались чем угодно – атлетическими упражнениями и борьбой, беготней по дому, строительством башен и дворцов из деревянной нарезки разных форм; они скакали на воображаемых лошадях, играли в салки с колокольчиком на прилегающем к моему дому участке земли; они были обучены их матерью даже вышиванию и вязанию. При этом, во что бы они не играли, они делали это мягко и спокойно и не создавали особого шума. Наигравшись, они садились рядышком на скамью, брали друг друга за руки, и неторопливо беседовали, тихо, так, чтобы я не слышал их. От меня требовалось лишь создать им условия для такой жизни – кормить и одевать их, любое другое участие они поначалу отвергали; они стеснялись меня, как чужого, хотя и были исполнены благодарности ко мне. Я отчего-то сразу очень полюбил быть подле них, и сам не мог понять, отчего – то ли оттого, что они никогда не галдели и не спорили, как обычные дети, то ли оттого, что их двуединый дух был родственным моему собственному, в своей отчужденности от мира. В любом случае, я ясно ощущал, как безмятежность и спокойствие близнецов передаются мне; пожалуй, нахождение рядом с ними более всего походило на курение опия; я погружался в своего рода медитацию, глядя на них.
Когда я не был занят приготовлением пищи или другими заботами, то сидел неподалеку от них с книжкой в руках; со временем они стали подходить и спрашивать, о чем я читаю. Я читал индийских авторов, и поскольку подтянул к тому времени свой черкесский, то мог довольно живо рассказывать им красочные истории из этих книг. Они прекрасно слушали и обнаруживали знакомство с многими сюжетами; мифы древней Греции они знали хуже и просили меня почитать им вслух про Ахиллеса и Геракла. Так постепенно они приняли меня в свою компанию и я вошел в привычную роль учителя. Они были очень развитыми и способными к обучению детьми и все хватали на лету; за полгода мы выучили с ними французский и основы математики. Но удивительное дело – ко всем этим материям они относились снисходительно, с юмором, как к милой и несложной забаве – в точности как когда-то крестьяне на Миконосе относились к греческой философии. Скачки и сражения на воображаемых лошадях они воспринимали гораздо более серьезно – в этом, по их убеждению, и состояла настоящая жизнь.
Их фантазия и чувство юмора не могли сравниться решительно ни с чем. Помню, как они лежали в своих кроватях однажды утром, только что проснувшись; я зашел позвать их на завтрак, а они смеялись и придумывали всякую всячину.
– Слышишь, Каншоби, как капризничает на кухне каша? Она говорит, что не будет есть тебя на завтрак, потому что ты несоленый и вообще надоел ей, – говорил брату Кубати.
– Моя кровать не хочет пока вставать, она говорит, что еще немного поспит, но когда наконец встанет, то обязательно застелит меня покрывалом, – отвечал Каншоби.
– Послушайте, умники, пора все-таки на завтрак, – смеясь, говорил я им.
– Каншоби, за нами пришел отец каши, – отвечал Кубати, – кажется, надо сдаваться. Передайте каше, уважаемый отец, что от несоленых детей у нее может испортиться желудок. Ладно, ладно, сейчас встаем.
В общем, жизнь с близнецами была сущим удовольствием и успокоением для меня; их слепота была как будто абсолютно естественной и не ущербной для них. Они знали наощупь каждый уголок моего дома и бегали в нем так, что посторонний человек никогда не сказал бы, что они слепые. Когда им исполнилось по пятнадцать лет, они подошли ко мне с таким разговором:
– Бен-Шимон, мама говорила, что в рабстве нас отправят на тяжелую работу. Мы все ждали, ждали, но поняли, что ты просто приютил нас и желаешь нам только добра. Однако в праздности нет добра, мы едим твой хлеб и никак не помогаем тебе. Отдай нас на работу, Бен-Шимон.
– В самом деле, ребята? Вы действительно хотите работать? Но ведь вы же слепые, и большинство ремесел для вас не годятся.
– Мы не слепые, – отвечал Кубати. – Слепой не тот, кто не видит снаружи, а тот, кто не видит внутри.
– Так нам всегда мама говорила, – добавил Каншоби.
