– Не хотите ли бронзовых львов на ограду вашей могилы, уважаемый? – прохрипел старьевщик, остановившись напротив меня. – Или, может быть, посеребренный крест? Если не боитесь, конечно, что его утащат.
– Нет, креста не надо. А львов можно посмотреть.
Старьевщик, кряхтя, стянул рогожу с тачки и принялся копаться в ней; что-то до боли знакомое блеснуло между другим хламом и сейчас же скрылось из виду. Сердце мое подпрыгнуло в груди.
– А что это у вас там за статуэтка, ну-ка, покажите, – пробормотал я.
– Вот эта? Это моя лучшая вещь, чистое серебро, вам не по карману.
Он выудил из тачки статуэтку и поднес ее к своему фонарю. Это была моя цапля.
Возвращение цапли повергло меня в священный ужас и пробудило давно забытые размышления о природе моего проклятия. «Уже двенадцать веков я хожу по Земле и пережил разные времена, но никогда более не встречался с той странной силой, которая управляла событиями при жизни Иешуа. Тогда в Иудее посредством этой силы случались поистине невероятные вещи. Ведь кто-то же вложил пергамент в мою статуэтку, кто-то обессмертил меня, кто?» – думал я, разглядывая новые, незнакомые царапины на моей цапле. «Ох уж мне эти захудалые торговцы хворостом и овощами, и неразговорчивые ювелиры – не в их ли невзрачном обличье прячется иногда то самое Божественное провидение?»
Статуэтка вернула меня на мою стезю, мне нужно было начинать второй круг моей миссии; я продал свой дом с участком и переехал в более скромное жилище на другом конце Марселя. Однако, прислушавшись к себе, я осознал, что на данный момент совершенно не готов сломя голову броситься на поиски любви, женщин и последователей – при мысли об этом у меня опускались руки. Свиней я тоже уже достаточно покормил временем в предыдущие века, и теперь желал лишь одного – новых Кубати и Каншоби. Я был настроен воспитывать и учить детей, а там как-нибудь и номер второй образуется – с Божьей, черт его побери, помощью. Что же касается предательства, то я всегда, с самого первого прочтения моего пергамента, ясно понимал, что это вообще не мое дело и думать об этом мне не следует. Как и почему предадут меня – это я полностью оставлял на промысел Божий, и случай с Софией укрепил меня в таком понимании моего пути.
Определившись таким образом, я сумел устроиться преподавателем словесности в школу для зажиточных горожан; спустя некоторое время я перешел оттуда в самый известный гимнасий Марселя, где учились дворянские дети. Я полностью погрузился в воспитание и образование, имел нескольких многообещающих учеников и авторитет хорошего педагога, но все это внезапно прервалось в 1218 году, когда я был вынужден срочно уехать из Марселя. Причиной тому были, конечно же, растущие слухи о моем неизменном внешнем виде – вечный мой бич, всегда принуждавший меня к перемене мест. В те годы была создана папская инквизиция, и всем епископам было разослано предписание внимательно следить за подозрительными людьми в их епархиях. На меня донес кто-то из родителей моих учеников, я был уволен из гимнасия и уведомлен о возбуждении против меня дела в церковном суде; не дождавшись начала разбирательств, я переехал в Париж.
Впервые за всю мою историю я вынужден был сменить не только место жительства, но и фамилию – отныне я стал называться Саймоном, на английский манер; я также стал коротко стричься и носить берет, я изготовил себе новые документы. В Париже я начал все по новой – преподавал в школах на разных концах города, нигде не задерживаясь более чем на двадцать лет; церковь совершенно потеряла меня из виду и более не докучала мне. В конце тринадцатого века я, пользуясь своим авторитетом, открыл собственную частную школу в Латинском квартале, с формальным назначением подготавливать учеников к поступлению в Сорбонну и Парижский университет. Но на самом деле в этой школе я планировал дать волю всем своим, накопившимся за столетия, идеям по воспитанию детей. Для подготовки к коллежам я нанял хороших преподавателей, а сам начал набирать классы, где собирался заняться экспериментами с более младшими детьми.
Моя школа в Латинском квартале стала одним из самых увлекательных и счастливых творческих начинаний в моей жизни; она продержалась пятьдесят лет и снискала весьма неоднозначную славу. В своих классах я пытался привить детям разные образы мышления и подходы к задачам; лишь самые прогрессивные родители, ознакомившись с моими принципами, соглашались отдать своих отпрысков в эти классы. Как и любые образованные и желающие своим детям успеха в жизни родители всех времен и народов, мои парижские клиенты искренне полагали, что ребенок должен быть прежде всего разносторонне и сбалансированно развит – в этом состоит залог его будущих успехов. Также не бывает любящих родителей, которые не стремились бы оградить свое чадо от страдания, и мои парижане не были исключением из этого правила. Я же проводил в жизнь совершенно другие идеи, и на первых встречах с родителями пытался объяснять их.
