Я обещал им подумать, и вскоре случайно встретил на базаре того самого владельца бочарни, который уступил мне одного из мальчиков при покупке. Я рассказал ему о судьбе детей и предложил, чтобы он за хорошее вознаграждение обучил их ремеслу бондаря с дальнейшей работой в его бочарне. Дела у него шли тогда неважно, а человеком он был неплохим; он с радостью согласился на мое предложение. С тех пор близнецы стали пропадать всю первую половину дня в его бочарне, я отводил их туда по утрам, а бондарь приводил их обратно после полудня. Так продолжалось несколько лет, пока бондарь не закатил мне скандал, заявив, что его дочери, молодые девушки, путаются с близнецами и даже не прочь выйти за них замуж. Мне было решительно объявлено, что он, бондарь, никогда не допустит, чтобы его дочери вышли за слепых. Ко мне приходили и сами девушки, и просили уговорить их отца, уверяя, что влюблены каждая в своего парня. Я не был сильно удивлен, ведь близнецы выросли статными ребятами, да и харизмы у них было на десятерых, и они очаровывали не только меня. Однако главный камень преткновения был вовсе не в старом бондаре. Я пытался поговорить с Кубати и Каншоби, но они были не в своей тарелке, очень переживали и отказались обсуждать со мной это дело, попросив месяц на размышление. Они были изгнаны из бочарни, сидели дома и страдали; тогда впервые за все время мне было трудно с ними, они нервничали и не сдерживали эмоций. Спустя месяц они подошли ко мне и сказали:
– Бен-Шимон, мы приняли решение. Мы любим каждый свою девушку, но друг друга мы любим больше. Мы не сможем жить по отдельности, друг без друга, каждый своей семьей. Мы не женимся и остаемся с тобой.
В дальнейшем наша жизнь втроем проходила почти так же счастливо, как и раньше; мы посадили лимонные и земляничные кусты на моем участке и старательно ухаживали за ними; я научил близнецов вырезать из дерева мою цаплю и они наощупь могли идеально повторить любую из статуэток, которую я им давал. Мы немало путешествовали и большую часть 1164 года провели в Милане, где я переводил старинные грамоты для Фридриха Барбароссы; документы эти были настолько секретными, что я толковал их для императора лично; он познакомился и с близнецами и не на шутку сдружился с ними. По возвращении в Марсель мы открыли свою бочарню, но она просуществовала недолго, ибо гораздо проще клепать бочки, чем искать на них покупателя – это дело у нас не пошло. Зато мы неплохо продавали ягоды с нашего участка; близнецам нравилось возиться на земле, а сосед-фермер сбывал наш урожай совместно со своим. Однако, даже за работой мы нередко фантазировали вместе, сочиняли стихи и сказки; я поистине обрел для себя идеальную компанию для отстранения от мира и подтрунивания над ним. Вот уж кто никогда не замечал моего нестарения – так это они, мои близнецы; они не замечали также и своего старения и все мы были как будто подвешены в одном растянувшемся моменте времени. Я традиционно расставался с близнецами по воскресеньям, предпочитая бродить по портовому базару в одиночестве; цапля моя, увы, никак не находилась, а продавцы в ювелирном ряду уже косо смотрели на меня.
В 1183 году, осенью, Кубати вышел в соседнюю лавку за хлебом, и был насмерть задавлен груженой доверху телегой. Он ходил этой дорогой много лет и знал на ней каждую выбоину, но против пьяного кучера не может быть защиты даже для зрячего. Ему только что исполнилось тогда сорок восемь лет. Каншоби, ощупав его тело, сказал: «Мне нет жизни без брата» и бросился на следующий день с высокой крыши; я не успел предупредить такой его шаг. Мне пришлось собрать в кулак весь мой тысячелетний опыт потерь близких, отстраненности и безразличия, чтобы пережить следующие две недели. Я и сам непременно предпринял бы в те дни попытку самоубийства, если бы не событие, случившееся через неделю после похорон моих близнецов.
Тот день до сих пор стоит у меня перед глазами. Я отправился на южное Марсельское кладбище, чтобы поставить ограду на могилу Кубати и Каншоби. Ранним утром в небе не было ни облачка и день обещал быть ясным, но когда я встретился на кладбище с нанятыми для подмоги работниками, вдруг задул ветер и небо потемнело. Не успели мы выгрузить на землю части ограды, привезенные моими помощникми, как начался сильный дождь; я всех распустил и решил работать в одиночестве и непременно закончить все дело в тот же день. Я устанавливал ограду под проливным дождем; шквальный ветер поднимал с земли целые вороха листьев и раздирал их над моей головой; вместе с листьями в воздухе летали тряпки, солома и еще Бог знает что; ни одной живой души не было на кладбище, кроме меня. Я снял мокрую одежду и работал в одном исподнем, стихия лишь подзадоривала меня и укрепляла мое намерение не сдаваться. Я уже приставил к ограде калитку, как вдруг кто-то окликнул меня хриплым, изможденным голосом. Я выпрямился и оглянулся – из темного вихря выглядывал фонарь старьевщика, толкавшего перед собой свою тачку, покрытую рогожей.
