Мы продолжали стоять около острова Largo, никто не беспокоил нас, катера с туристами редко заходили сюда. Светлым тихим утром я сел в динги и погреб к протоке между островами. Был отлив. Затащив лодку на камни, я бродил по песчаному дну протоки и в одном месте увидел необычных осьминогов: маленькие, светлые под цвет песка, чуть не полупрозрачные, с красивой белой ракушкой на спине. Я даже никогда не слышал, что есть такое чудо — осьминог с ракушкой. Несколько их лежало на песке, уже без ракушек, и маленькие крабики, как муравьи, облепили этих безжизненных осьминогов и потихоньку отгрызали их щупальца. Я поднял лежащие рядом пустые, очень деликатные ракушки (одна из них лежит у нас дома в Лондоне). Живые осьминоги медленно ползали по мелководью. Один из них сбросил со спины ракушку, и из нее в воде стали расплываться маленькие желтенькие шарики икры. Оказывается, под ракушками самки хранят свое будущее потомство; не знаю, как и кто оплодотворяет икру семенем, ни одного самца не было видно, возможно, эта порода осьминогов — гермафродиты, как и многие креветки и ракообразные. После нереста осьминожки, выпустившие тысячи икринок и выполнившие свой долг, погибают, а из тысячи икринок вырастут, может быть, два-три осьминога. Природа — главный регулятор жизни. Подошла лодка с туристами, несколько человек вышли на берег и тоже стали собирать ракушки. В моем пластиковом пакете лежало с полдюжины неживых отнерестившихся осьминогов. Я показал их молодой бразильянке и спросил, можно ли их есть. «Есть можно, — ответила она без улыбки, — но у вас могут быть проблемы с полицией: здесь заповедник и нельзя заниматься рыбалкой». — «Но ведь они, осьминоги, уже мертвые». — «Не знаю, не знаю», — как-то совсем неприветливо ответила женщина.
Гина сварила осьминогов для пробы, они оказались жесткими. Я пожевал и выплюнул — почти несъедобный. Поставил скороварку с осьминогами под стол в кокпите, попробуем позже. А через тридцать минут к нам ошвартовался большой катер с надписью «Policia Militar» (военная полиция). Я еле успел убрать выставленную за борт соларпанель (солнечная батарея). Трое офицеров, вернее, сержантов, запрыгнули к нам на борт, правда, без оружия. С ними был мужчина в цивильной одежде — переводчик. Он приветливо поздоровался и сказал, что был звонок в полицию, что мол яхта «Pedroma» занимается незаконной рыбной ловлей в заповеднике. «Вот сучка, — сказал я про себя о бразильской женщине, — это только она». «Мы должны проверить вашу яхту». У меня и Гины екнуло сердце — вдруг заглянут в скороварку. Я сказал, что собирал только ракушки и показал их. Тем не менее здоровенный сержант полез в каюту; я, посмотрев на его бутсы с шипами, подумал: «Повредит лак пола» — и спустился за ним. Мы уже знали, что при подобных проверках из каюты исчезают деньги и другие предметы, и я не спускал с него глаз. Сержант осмотрел все закоулки, заглянул в туалет и выбрался наружу. «У вас есть рыболовные снасти?» — «Нет, даже спиннинга не имеем». Переводчик сказал, что местные люди не любят «гринго» (североамериканцев), а под эту гребенку — и всех белых с яхт, и поэтому часто звонят в полицию. Мы потолковали еще немного, военные перешли к себе на борт, вслед за ними — переводчик, и катер отошел. А мы сидели и молча приходили в себя. Гина открыла скороварку и выбросила содержимое за борт. К нам подгреб Martin. Уже начинало смеркаться. «Я следил за вами и был готов звонить в береговую охрану. Военная полиция не имеет права проверять вас», — сказал он. Кто их знает, эти полиции, лучше быть подальше от них и от любых проверок.
