Готовясь к операции, Матвей и Бес при помощи Крокера подняли старые руководства НАТО, посвященные тайным проникновениям на территорию ОВД. В числе прочего там нашлись подробные схемы одиночных десантов на парашютах с использованием ветра и восходящих потоков. Если верить империалистической военщине, норвежцы и датчане ухитрялись таким манером покрывать расстояние в сотню и более километров [10]. Однако их система для текущей операции не годилась, ее пришлось крепко пересматривать, главным образом благодаря фонтану теплого воздуха от башни, а также невозможности прыгать с десяти километров. Какое-то время думали над автогиром, и теоретически десантироваться на башню «Правителя» можно было в режиме авторотации, но посадка все равно требовала довольно сложного маневрирования, то есть управляемого полета. В итоге все вернулось к ротошюту, то есть ранцевому вертолету.
Падение замедлялось, конструкция за плечами диверсанта скрипела и дрожала, как настоящий зонтик Мэри Поппинс, казалось, что еще чуть-чуть и ротошют не выдержит нагрузок. Но техника упорно молотила воздух лопастями, не поддаваясь стихии. Матвей взял пульт обеими руками, стиснул крепче и начал планировать к цели. Фейерверк лишь набирал сил, небесные вспышки резали глаза, сбивали координаты, но красный треугольник настойчиво указывал цель. Матвей отрегулировал подачу газа, уменьшив ее настолько, чтобы мини-вертолетик только сохранял управляемость. Качало сильно, диверсант чувствовал себя ребенком, оседлавшим бурю, но в целом полет шел нормально, лучше, чем первые тренировочные сбросы в районе Домбивли. Башня приближалась, ярко-желтый гейзер быстро увеличивался. Водная гладь сияла ровно, как зеркало приятного изумрудного оттенка.
Диверсант сменил направление, заходя сбоку, чтобы не изобразить муху под вентилятором. Вблизи сооружение избавилось от сходства с заводской трубой — для этого башня оказалась слишком пузатой — и стало больше напоминать градирню ТЭЦ. Матвей добавил газ и двинулся по нисходящей спирали, стараясь не попасть в восходящий поток и вырулить на «ребро» градирни. Болтанка усилилась, и 010101 буквально чувствовал, как гнутся и вибрируют под сильнейшей нагрузкой лопасти над головой диверсанта. Его мотало как грузик на веревочке, траектория спуска превратилась в какое-то непотребство, как у начинающего автомобилиста, только в трех измерениях. Крыша числовой башни приближалась, опасно узкая для такой скорости и амплитуды. Матвей стиснул зубы и пожалел, что не сунул в рот капу.
— Разобьется, — подумал вслух Костин, глядя на белую точку, что неумолимо приближалась к прямоугольнику, символизирующему башню на экранчике низкого разрешения.
— За маршрутом следи, — резко ответил Фирсов. — Сейчас за коридор выйдем!
Про себя трестовик согласился с коллегой, но поправил — не разобьется, а промахнется, что, с другой стороны, примерно одно и то же. В лучшем случае «мичуринец» заранее поймет, что не попадает на кольцеобразную верхушку и успеет на форсаже подняться, чтобы повторить попытку или уйти в сторону. Но, скорее всего, свалится в трубу или с внешней стороны, где его засечет сторожевая автоматика. Тогда останется лишь запустить ракету (не зря же вешали), которая уничтожит следы, не дав опознать мертвеца. А затем уходить, сворачивая неудавшуюся операцию.
— Не выйдем, — огрызнулся Костин.
Точка плясала на экране в затейливом танце, однако неумолимо теряла высоту.
— Ай, молодца, — прошептал пилот, настолько тихо, что старые советские микрофоны не уловили бы, однако новые от ЛОМО поймали звук и передали в уши оператору, сохранив каждую нотку.
— Молодца. Пошел-таки на посадку…
Фирсов почувствовал, что стискивает рукояти управления пушкой до боли в суставах, а большой палец дрожит над колпачком, прикрывающим кнопку ярко-алого цвета. Оператор сложил руки на груди, закрыл глаза и хотел, было, помолиться за успех диверсанта, однако понял, что совершенно не представляет — как.
Работа графа считалась искусством именно потому, что ее нельзя было формализовать, загнать в рамки строго регламентированного процесса «вставьте шплинт А в гнездо Б». Относительно сопряжения мозга и электроники были написаны сотни, тысячи монографий, исследований, закрытых отчетов корпоративных исследователей. И все они по большому счету сводились к одному — никто не понимает, что творится в разуме архитектора, подключенного напрямую к ЭВМ. Никакая аппаратура не может расшифровать тончайший механизм взаимодействия и препарировать до состояния внятной технологии процесс «подсознательной адаптации». Он просто есть и выдает практический результат. Мозги оператора перерабатывают грандиозные объемы информации и выдают вполне адекватные команды. И… все, собственно.
