– Ключи, – ей стоило неимоверных сил не расклеиться и произнести это твёрдо.
– Мари, я…
– Ключи, Фабио.
Она протянула руку и, спустя минуту, растянувшуюся для них на вечность, ключи от машины легли ей на ладонь.
– Босс, я могу объяснить.
– Босс? Хотелось бы знать, Обена ты тоже так называешь?
– Марион…
– К чёрту, Фабио. Не надо слов, я видела достаточно. Ты уволен.
«Ситроен» долго не хотел заводиться, вгоняя Марион в ещё большее отчаянье. И кто знает, как бы всё сложилось, если бы она так и не смогла запустить двигатель грузовичка, если бы у Фабио действительно была возможность объясниться… Но через десяток минут она уже мчалась по просёлочной дороге, зная, что дать волю слезам сможет только здесь и сейчас, что, прибыв домой, снова возьмёт волю в кулак, запрячет эмоции настолько глубоко, насколько это вообще было возможно, опять закроется от всего мира и спрячется за маской непроницаемости, уже не один год верой и правдой служившей ей, и никогда ещё не подводившей. Не стоило пренебрегать этой маской и сейчас, не стоило показывать своё настоящее я. Даже здесь. Даже ему.
Этот отвратительный день никак не хотел заканчиваться.
Марион уже лежала в своей постели, пытаясь навести порядок в голове, осознать то, что она заигралась, что и здесь, в этом чёртовом Провансе, люди остаются теми же людьми – продажными и готовыми идти по головам, когда её разбудили крики.
Горел завод, который они восстановили. А вместе с ним сгорали все её надежды и мечты.
За считанные секунды собравшись и запрыгнув вместе с соседским мальчишкой, принёсшим новости о пожаре, в оставленный у дома грузовичок, Марион помчалась к заводу, лихорадочно соображая, что может сделать.
Пожарный наряд уже вызвали, но пока тот прибудет на место, старое здание грозило выгореть до основания. Вместе со всем, что было внутри. Вместе с огромной бутылью в оплётке из лозы, наполненной драгоценным маслом – уже завтра оно должно было отправиться своему новому владельцу. Бертран, взяв себе в помощники пару умелых рабочих, несколько суток колдовал над сырьём, вываривая его в огромных котлах. Уже была проведена очистка и экспертиза, и масло, опечатанное и хранившееся за новыми надёжными замками, ждало своей дальнейшей участи.
Вокруг завода суетились люди: кто-то бегал с вёдрами, кто-то громко причитал… Марион же, выбравшись из машины, застыла на месте. Она стояла и словно загипнотизированная смотрела, как пламя, вырывающееся из лопнувших окон, ещё недавно освобождённых от досок и вычищенных до блеска, лижет каменные стены. Скоро прогорят балки, и рухнет крыша. Подсознательно она ждала громкого хлопка, возвестившего бы о гибели стеклянного сосуда с его дорогостоящим содержимым, и уже представляла, как благоухающее, горьковато-пряное масло беспощадно пожирает огонь…
Но рык приближающегося трактора вырвал Марион из оцепенения. Не успела она опомниться и осознать, что происходит, как древний агрегат пронёсся мимо на всей возможной для него скорости, направляясь прямо на горящее здание. Старые, но крепкие деревянные ворота с железными засовами и креплениями, служившие для того, чтобы сгружать в подсобное помещение сырьё, трактор протаранил не сразу – только с четвёртого или пятого раза. Но всё же они поддались натиску тяжёлой машины, чудом выдержавшей такое испытание.
Отогнав трактор от освободившегося прохода, Фабио выскочил из кабины, и с ходу, хватая у кого-то ведро с водой и опрокидывая его на себя, кинулся внутрь.
Самоубийца! У Марион подкосились колени…
Время, казалось, замедлило ход, мгновения, которые он пропадал внутри, растянулись на часы…
Но на самом деле Фабио понадобился всего десяток-другой секунд, чтобы, задержав дыхание, кинуться в открывшийся проход, сориентироваться в помещении, схватить то, зачем он решился на этот шальной поступок, и выскочить наружу. А ожоги на руках… не такая и большая плата, заживут…
– Ох, мадемуазель Марион, мы будем скучать!
– И я, месье Бертран!
– Обещайте нас навещать.
– Непременно…
Прощание с месье и мадам Дюпон вышло до невозможности сентиментальным. Старушка то и дело вытирала слёзы, да и Бертран расчувствовался ни на шутку, заключив молодую хозяйку, с которой они так много сделали и пережили за это лето, в крепкие дружеско-отеческие объятия.
Остаток своего пребывания в Блё-де-Монтань, Марион провела в делах и разбирательствах. Полиция и пожарная комиссия нашли следы горючего и установили факт поджога, но кто именно приложил к происшествию свою руку, пока оставалось загадкой. У Фабио Бонелли было стопроцентное алиби – итальянец приехал из Модена ко времени, когда пожар уже начался, и люди, в чьи попутчики он напросился, могли это подтвердить. Против Венсана Обена у Марион не было ничего, кроме домыслов, хотя она и была уверена, что он заимел на неё зуб и вполне мог быть причастным к происшествию.
