Впрочем, неважно. Не жаловаться же итальянцу, что Венсан Обен оказался наискучнейшим типом с гипертрофированным чувством собственной значимости! Да ещё и сидящим на таком коротком поводке у своего хозяина, что Марион сначала даже занятно было наблюдать за ухищрениями уверенного в своей неотразимости мужчины «продать» ей себя. Пока не надоело. Но французу не понравился деловой тон собеседницы, быстро расставившей все точки над «и» – она не намеревалась ломаться, набивая цену, она чётко озвучила то, что не собирается избавляться от своих земель. А уж намёки Обена о том, что на ферме есть люди, которые регулярно докладывают ему о состоянии её дел, и вовсе вывели Марион из себя! И пусть ничего сверхсекретного, что следовало бы хранить в тайне, в Блё-де-Монтань не было, сам факт, что кто-то доносит этому хлыщу о каждом её шаге, неприятно задел.
– Ясно. – Совершенно не понятно, что было ему ясно, но за то, что итальянец не стал развивать тему, Марион была благодарна.
– И всё-таки – какого чёрта ты тут делаешь? – вспомнила она, что Фабио так и не ответил на её вопрос.
– Кабаны, вы же сами жаловались, – он потряс перекинутым через плечо ружьём.
Верно, Марион уже не единожды замечала следы и вырытые ямы неподалёку от дома. Её уверили, что днём кабаны вряд ли подойдут к жилищу человека, но всё равно было не по себе.
– И что, ты собрался их всех перестрелять?
– Нет, припугнуть. Можно?
Поняв, что он спрашивает вовсе не разрешения пугать кабанов, а всего лишь хочет сесть рядом, Марион подвинулась.
– И как? Припугнул?
– Не успел.
– Жаль, – она, отбросив правила приличия, поднесла бутылку к губам и отпила прямо из горлышка – уж в присутствии итальянца можно было не бояться условностей. А потом жестом предложила вина Фабио.
– Кислятина! – отхлебнув, скривился тот, краем глаза наблюдая, как Марион расстёгивает ремешки на босоножках с высоким каблуком, и с наслаждением скидывает их с ног.
– Шабли Гран Крю! – возмутилась она в ответ, но про себя усмехнулась, вспомнив озадаченное лицо Обена, оставленного за столиком ресторана под открытым небом, когда она мстительно захватила с собой початую бутылку, за которую француз, пытавшийся произвести впечатление, выложил кругленькую сумму.
Итальянец же, противореча своей оценке, только сильнее приложился к вину. Марион вдруг осознала, что с памятного момента знакомства ни разу не видела его в подпитии, а в компании с бутылкой и вовсе узрела впервые. Фабио вкалывал, не разгибая спины – на разваливающейся в буквальном смысле слова ферме что-нибудь постоянно нуждалось в ремонте. Он то не вылезал из гаража, закопавшись в двигатель единственного трактора, которому давно пора было на покой, то чинил покосившиеся настилы для сушки, то заделывал дыры в прохудившейся крыше, то ездил в Моден или Карпантра с поручениями.
И Марион вдруг поняла, что присутствие итальянца уже не вызывало в ней раздражения. Оно незаметно стало каким-то привычным – ведь столько дел было сделано за эти дни бок о бок, столько совместных поездок в салоне трясущегося грузовичка предпринято… Она неожиданно для себя осознала, что не пытается держать Фабио на расстоянии, как любого другого мужчину. Что не чувствует дискомфорта, когда он вот так, как сейчас, брякнувшись на ступени крыльца, нарушает её личное пространство. Более того, ей вдруг необъяснимо для себя самой захотелось придвинуться поближе, устало опустить голову на плечо мужчины, тепло тела которого она кожей ощущала даже на небольшом расстоянии, их разделявшем. Ведь с ним было так… просто. Надёжно. В нём не было ни капли снобизма и напускной учтивости, к которым она так привыкла в Лондоне, или слащавого самолюбования, в котором она сегодня чуть не захлебнулась на встрече с Обеном. Определённо стоило туда сходить, хотя бы ради ощущения контраста, которое её сейчас посетило!
А ещё с Фабио не надо было «держать лицо», можно было оставаться самой собой. Быть резкой, порывистой, честной. Если смеяться, то в голос, если ругаться, то не выбирая выражений…
– А вы правда художник? – прервал он её размышления о своей персоне.
Ну вот, стоило ей случайно обмолвиться Бертрану об учёбе в Париже, и вся округа в курсе! Марион тихо рассмеялась.
– Правда.
– Что, и меня сможете нарисовать? – Этот вопрос задавал каждый второй, узнав о её дипломе.
– Смогу.
«Но не буду», – добавила она мысленно, припоминая, как не раз неосознанно останавливала взгляд на его фигуре, когда итальянец, занимаясь своей повседневной работой, не обращал на это внимания. На роль натурщика он подходил не хуже своего французского «конкурента», обладая внешностью, возможно, не такой аристократичной, но уж точно не менее харизматичной.
– Не представляю вас со всеми этими штуками.
