Пожил он еще в своей норе полгодика и руки на себя наложил — повесился. Царство ему небесное, головушке покаянной. А может, за грехи-то тяжкие на том свете в аду кипит, а то и черти на нем воду возят. На этом-то свете чертям тем от него доставалось. Вот они, поди, и вымещают на нем за все.
О том свете Таисья говорила так, будто он в самом деле существует, и по выражению ее лица видно было, что она искренне сочувствует покойному отчиму, жалеет его своей бабской жалостью, давно уж простив ему все прошлые обиды и глупости все.
Мне же теперь тем более интересно вспомнить то далекое прошлое, когда отец завез нас с Ванькой в Бородихино к Дементию Ивановичу и тетке Александре.
В большом и просторном, как и у дедушки Андрея, доме Чернякиных нас с радостью встретили тетка Александра, очень похожая на мою маму, светловолосая и длинноногая девчонка Тайка, парнишка Тимка, на год старше Ваньки.
Пока тетка Александра суетилась, собирая на стол, Ванька с Тимкой куда-то убежали, а я остался с Тайкой. Она утянула меня в горницу с зелеными садушками в кадках, в горшочках, расставленных на подоконниках. На стенах в темных рамках под стеклом висели фотокарточки. Тая все время весело лепетала, и густо-серые глаза ее улыбались, светились этаким мальчишеским задором. И все удивлялась, отчего я такой черный.
— Ты почаще мойся в бане, вот и будешь белым. Слышишь? — Она достала из своих волос гребенку и расчесала мне вихры. — Ну вот, теперь ты совсем красивый мальчишка. — И предложила: — Пошли на озеро. Тут недалечко.
— Долго-то не будьте, — сказала тетка Александра, — скоро за стол.
Огородною межою между грядок с зелеными косичками морковки и стрелами лука прошли мы к изгороди, пролезли промеж белых жердин и сразу же очутились на зеленом берегу. Здесь паслись гуси с голубоватыми гусятами, плавали по чистой воде утки и селезни. На деревянных, из бревен, мостках стояла на коленях какая-то тетенька и полоскала белье. Пополощенное и выкрученное белье она клала в деревянную лохань, что стояла тут же, по правую от нее сторону. На мостках, свесив ноги и баландаясь в воде, сидели Ванька и Тимка. Они кидали в воду камушки, смотрели, как разбегаются по ней круги и колеблются, точно маленькие кораблики, гусиные и утиные перья.
— Вы что это, — сказала им Тайка, — простуду ногами ловите? А ну вставайте. — И сообщила: — Завтра придут сюда парни и девки, венки в воду будут бросать.
— Какие венки? — не понял я.
— Из березовых веток и цветов, — пояснила Тайка.
— А зачем?
— Гадать будут. Если венок не потонет, то это хорошо. Девка не умрет в этом году и, может, замуж выйдет. А если потонет…
Тайка умолкла, задумчиво глядя на воду, будто там тонул ее венок. Я спросил:
— А твой венок не потонет, ведь правда же?
Она рукой тронула мою голову и сказала:
— Ой, Борька, Борька! Да ведь мне, поди, рано еще кидать венок. Я ведь не девка пока, а девчонка.
Женщина, полоскавшая белье, не вставая с колен и полуобернувшись к нам миловидным молодым лицом, сказала:
— Правда, что девчонка. Токо косы вон сами по себе расплетаются, как у невесты, да в глазах вон что. Сама, поди, была такой-то. Знаю.
Женщина как ни в чем не бывало отвернулась и продолжала полоскать, а у Тайки щеки зарделись. Она ничего не ответила женщине, потому что послышался голос тетки Александры, звавшей нас к столу.
У отца были уже веселые глаза, и дядя Дементий раскраснелся, жевал, чавкал, лез в рот черными пальцами, чтобы вытащить застрявшее мясо. А потом Стал просить отца:
— А ну, Лександрыч, рвани-ка какую. Ну вот эту самую, как ее? Про Ланцова-то. Как он с тюрьмы-то задумал убежать. Люблю, ей-бо, как ты поешь. Горлянка-то у тебя!..
Но спеть отец не захотел, чем наверно и обидел хозяина дома.
Отец его успокоил:
— Погодь, Дементий Иваныч, мы еще споем. Вот будем женить да замуж выдавать… А теперь мне пора и в дорогу. Спасибо за угощение.
— Остались бы ночевать, — стала упрашивать тетка Александра. — Завтра бы на зорьке и поехали. Когда теперь будете — неизвестно.
Но отец торопился, и вскоре мы вновь были в пути. Из Бородихина за поскотину нас провожал Дементий Иванович. Выехали мы совсем другой дорогой, что шла мимо рощи и озера.
Дементий Иванович сидел в передке, поставив ногу на железную тягу и рассказывая отцу о том, как он на базаре в каком-то городе ловко сбыл цыганам старого своего мерина и на вырученные деньги купил для хозяйства новый хомут, железную борону и еще что-то для бабы и ребятишек. И очень был доволен. Отец заметил серьезно:
— Кулацкие у тебя, Демка, замашки. Теперь вон повсюду колхозы да коммуны, а ты вон что… частной собственностью обрастаешь. Как бы тебя того… не тряханули. Смотри! Слыхал, поди?
— Ну ты брось, Лександрыч, — боднул косматой головой Дементий Иванович. — Не пугай. Я не кулак, а середняк. И в колхозе состою. А жисть — она еще покажет, что к чему. Да, да-а!..
За поскотиной он спрыгнул на землю с ходка, попрощался с отцом, с нами. В глазах у него я заметил слезы. Мне почему-то стало его жаль. Вот встретили человека, разбередили ему этой встречей душу и сами укатили дальше.
