Я смотрел, и мне почему-то очень хотелось бросить в небо пригоршню ржи, увидеть, как станет еще больше звезд. И я уж любил того бедного крестьянина, отца, ночь эту звездную — первую мою ночь в открытом поле, в дороге.
А дорога невидимая вела нас теперь вдоль березового колка, который чисто белел частоколом стволов. От густой листвы веяло огуречным запахом. Стало очень свежо. Листья на деревьях дрогнули и зашелестели. Потом все смолкло, притаилось как-то. И вдруг небо над нами озарилось и медленно, с трепетом погасло. Словно кто-то там растворил потайную дверцу и с неохотой вновь ее притворил.
— Ёк-макарёк! — сказал удивленно отец. — Вот это номер. Гроза идет. Искупает она нас до ниточки. Ну и ну!
Я только теперь заметил, как по небу рваными темными клочьями быстро бежали нам навстречу тучки — гонцы грозовой тучи, что была где-то еще далеко.
Отец обеспокоенно смотрел вперед, соображая что-то. И опять небо озарилось. На этот раз продолжительнее и ярче. Послышалось отдаленное громыхание. И едва оно смолкло, как впереди нас на темном горизонте причудливым деревцем расцвела молния, лихорадочно играя каждой своей золотисто-синей плетью, и потухла. Вновь послышался гром — озорной, веселый. И я не мог оторвать глаз от горизонта — ожидал чуда. И чудо свершилось. Я едва не вскрикнул от восторга, когда озарилось полнеба и я увидел сказочный дворец. Он был весь из чего-то воздушно-голубого, нежно-розового, с белоснежными, как пух, легкими, громоздящимися друг на друге куполами. Дворец возвышался над землей, над нами.
Я засмотрелся и не заметил даже, как остановился ходок.
Отец при глухом и не страшном ворчании грома сказал:
— Приехали. Надо скоренько мастерить балаган. А то как хлобыстнет!
Он пошарил в передке и вытянул из-под сена топор. Заторопился к мелколесью. Из темной чащобы доносились мягкие секущие удары.
Но-вот отец приволок большущую охапку веток, потом сбегал и приволок еще, стал обставлять ими ходок. Сперва с одной, затем с другой стороны. После чего забрал из ходка сено и постелил его на ветки под ходком. Мне пришлось спрыгнуть на землю, а спавшего Ваньку отец снял вместе с тулупом и положил возле ходка. Потом он определил нас под навес. Сам же укрыл своим дождевиком верх балагана, распряг Игреньку, стреножил и оставил пастись. Через узкую лазейку просунулся в балаган, прилег возле меня, говоря:
— Ну что, сынок, не утонем, поди. Держись. Я с вами.
Над нами погромыхивало все чаще и настойчивее. Я слышал, как сильно и ровно бьется сердце отца, и было мне покойно и надежно. Когда затихали громовые раскаты, то слышалось похрумкивание и пофыркивание пасущегося коня.
Но вот при полной тишине застучали по листьям, по отцовскому дождевику редкие крупные капли. Застучали и смолкли, как бы выжидая своего момента. Ливень хлынул будто из разверзшегося от громового удара рева, зашумел так, словно земля заклокотала от радости и веселья.
— Ливану-ул, — сказал отец над моим ухом. — Несдобровать нам, наверно. Поплыве-ем…
Сверкало, громыхало, шумело. Вокруг нас творилось что-то невероятное. Мне было и жутко и радостно. А когда сверкнуло и треснуло совсем рядом, то я сперва будто ослеп и оглох, полетел в какую-то бездну, а потом почувствовал, как по всему телу забегали мурашки и от сердца откатило. «Вот это да-а!» — невольно подумал я, хотя мама всегда учила нас во время грозы не охать, не ахать и не восторгаться, потому что случиться может самое худшее — убьет громовою стрелою. А чтобы мы не боялись грозы, она заставляла есть заплесневелую кулажную корочку.
Не могу понять до сей поры, откуда мама взяла такое. Но тогда мы ее слушали и ели ту самую, не очень приятную на вкус кулажную корочку.
В наш балаган стала протекать дождевая вода. Отец забеспокоился, заворчал, стараясь укрыть нас с Ванькой. А Ванька дрыхнул себе, ничего не слышал и не ощущал. Его, наверно, в то время хоть и под дождь положи, так он не проснулся бы. Вот уж любитель поспать. Медом не корми.
Неизвестно, что было бы с нами дальше, если бы дождь неожиданно не смолк. Его как обрезало. Это сразу же после страшного грозового удара. Ушел дождь дальше, в сторону нашей родной деревни, где, может быть, уже посапывал в зыбке новорожденный мой братец Шурка.
Отец раздвинул ветки, вылез из-под ходка наружу. Под его сапогами захлюпала вода.
— Мамочки мои! — удивился отец. — Вот это налило. Хоть на лодке плыви. Трава и хлеба теперь пойдут в рост.
Он копошился возле ходка, а я в проеме между ветками опять смотрел на звезды. Звезды ярились в бездонной синеве, омытые ливневым дождем. Скупым их светом были настояны видневшиеся повсюду островки луж. Хотелось вылезти из-под ходка и побегать по этим лывам, порезвиться на просторе среди этой сказочной ночи тридевятого царства. Но вернулся отец, увидел, что я не сплю, и сказал:
— Будем двигать дальше! К утру как раз и приедем.
Ваньку отец опять перенес в коробок. Он что-то мычал спросонья, чмокал губами, будто коня понукал.
