Я долго смотрел назад, видел, как все удаляется Дементий Иванович от нас, все меньше становится, превращаясь в какой-то темнеющий на фоне ковыльного поля предмет — то ли столб, то ли высокий пенек от сгоревшего при грозе дерева.
Никогда больше не видел я Дементия Ивановича. А вот на могилке его побывал спустя сорок с лишним лет. Побывал и на могиле тетки Александры Андреевны. Жизнь распорядилась так, что бывшие супруги лежат теперь покойно на разных кладбищах на расстоянии семи-восьми километров друг от друга. Тетка Александра — на ильинском кладбище, за деревянной оградой. И могилка ее обнесена железной оградкой — сын Тимофей и старшая дочь Зоя воздали должное покойной. На могилке же Дементия Ивановича торчит из земли какой-то железный остов. И ни оградки, и ни ограды вообще. Кладбище это заброшено. Нет больше села Бородихина. На месте бывших домов и изб растет густо бурьян. И рощи той нет. Вырубили ее за время войны. Только озеро еще зеркально сверкает в низине, и зеленые островки тростника говорят о том, что вода в озере обмелела, и озеро скоро совсем превратится в болото, а там и исчезнет с лица земли, как это уж стало с озерами моей родной деревни Коршуновки.
С мужем Таисьи, Степаном Ивановичем, который и привез меня сюда мотоциклом, побыли мы на кладбище несколько минут. Посидели в сторонке на траве. Тишина такая плотная, ни единым звуком не нарушаемая. Солнце горит в спокойном после ночной грозы голубом небе, зеленый окаем березового леса вдалеке мягко серебрится, переливается в легкой сетке марева. И так несовместима вся эта красота природы, вся благость земная со смертью, с могилами…
Я думал о Дементии Ивановиче. Перед моим мысленным взором он стоял со слезами на глазах, комкал в своих больших жестких руках старенький картузишко, шевелил беззвучно сухими губами. Да-а, как это было давно, словно в далеком, далеком сне.
И рассказ Таисьи про кукушечье сердце припомнил. Смешно и грустно. Только почему-то думалось мне, что покойник был человеком щедрой души, коль уж он песню любил, дорожил счастливыми мгновениями встречи с близкими и родными. Он был простой, малограмотный мужик, но в то же время оставался милым ребенком, для которого Земля никакая не планета под вечным Солнцем, а всего лишь голубые горизонты вокруг родной обители, за светлой далью которых таится нечто сказочно-волшебное, вечно влекущее к себе.
С такими чувствами и мыслями покинул я уже несуществующую деревню Бородихино.
Ночь нас застала в пути.
Большое, с решето, малиновое солнце навалилось на далекий густой ельник и быстро-быстро стало уходить в землю. Еще горбушечка его сочно рдела над темными зубцами того ельника, а уже с противоположной стороны, с востока, набегали по присмиревшей и вдруг потускневшей траве прохладными волнами тени. И небо синевой загустело, будто большое и глубокое озеро. А вскоре в том озере загорелась робким огоньком одна звездочка, потом вторая и много-много других.
Зябкая прохлада льнула к телу, забираясь под рубашку. Отец заботливо укутал меня и Ваньку тулупом. Сидели мы с Ванькой, как в теплом гнездышке, и молчали. Ванька, правда, вскоре засопел сладко, а я все смотрел на ночное поле, на отца, который опять сосал свою папиросу, на звездное небо. Загадочные огоньки. Мама говорила, будто сам бог Саваоф зажигает лампадки и развешивает их по всему небу. Я верил и не верил маме. Пялился в ночное небо, но нигде не мог увидеть там того бога, который мне представлялся седобородым старичком, как наш деревенский слепой Афонюшка. Отец, заметив, что я смотрю на звезды, спросил, чего я так туда таращусь.
— Бога хочу увидеть, — ответил я. — Он огоньки зажигает.
— Бо-ога, огоньки-и, — передразнил меня отец. — Наслушаешься мамку-то… Никакого бога, сынок, нет.
— А сам-то ты? — вспомнил я. — Поешь-то? Что бог на небе сидит и не работает.
Отец рассмеялся тихонько, сказал:
— Про бога-то я с насмешкой. Бог-то бог, да сам будь неплох. А вот про звезды… Ты послушай. Это давным-давно было. Жил бедный мужичонок. Крестьянин. Была у него кривобокая избенка, хромоногая лошаденка, а детей — куча мала. Всковырял тот крестьянин кое-как сошкой полоску за избой, а потом стал зерном ее засевать. Рожью. Идет по полоске, из лукошка зерно берет и раскидывает. А уж темно. День прошел, ночь настала. Не видно совсем, куда зерно бросать. Небо черное, сажи чернее. Остановился мужичонок, думает, как дальше ему быть. И тут придумал. Видит: рожь в лукошке светится. Он полную горсть взял да и сыпанул по небу. Как сыпанул, на небе сразу же и засветились огоньки. Яркие-преяркие, баские-пребаские. Звездочки. Светло от них, крестьянину-то все и видно стало. Он и засеял свою полоску. Рожь уродила хорошая, прямо как серебро. Ну, а небо с тех пор таким вот и осталось — все в звездах. Вишь, как они там играют. Ба-аско!
