— Браво! Браво! — забил в ладоши Заиграйкин. — Молодцом, рыжеволосая!
Аганька тут же — к нему, цап за руку, но Заиграйкин заупирался: нет, нет!
— Не жалаешь? — вроде бы обиделась Аганька. — Боисся — откусим что-нибудь? Вот уж не думала, что ты такой трусливый, товарищ уполномоченный. Ну ничё, мы тебя ешо и храбрости научим, чтоб знал наших!
Заиграйкин пристыдил женщин. Нехорошо, мол, так, некультурно. Аганька ему на это:
— А нашу культуру, товарищ Заиграйкин, коровы сжевали. А у тебя вот ни синь пороха в глазу. Как же так?… Эй, бабы!
Начался новый спектакль. Аганька, Маруська Сергеева, Стешка Вавакина посадили Заиграйкина, кружку с бражкой ему суют:
— Пей, пей! Не гнушайся! Погляди, какие мы залеточки! Вот как вцепимся в твои цыганские кудри!..
Степанов заиграл вальс, и Вера Удалова, жена скандалиста Мишки, подскочила к Заиграйкину, потянула его на круг. И закружились они. У остроносенькой голенастой Верки платьице колоколом вздулось, а сама она так и сияла. И досиялась. Видно, шепнул кто-то Мишке, тот оторвал от стола отяжелевшую голову, взревел:
— Что? Где?! — За стол ухватился, посуда аж заговорила. — Убью суку! Где моя берданка?!
Рванулся было из крепко державших его рук да и бахнулся башкой об пол. Верка тут же к нему, рассеченную бровь водкой примачивает, а бедный Мишка чуть ли не всхлипывает:
— Веруха! Жана моя! Убили меня, угробили-и-и… Хо-хо!
— Да никто тебя, сокол мой, не угроблял, — говорила Верка. — Сам ты грохнулся башкой своей дурной об пол. Приревновал, поди, дурачок ты этакий? Да рази я тебя, такого фулюгана рыжегривого, променяю на кого? Да ни в жисть! — и с видимым пристрастием поцеловала Мишку в слюнявые губы. — Вот!
К Заиграйкину стала вновь приставать Аганька:
— Ты, мил-человек, не шибко-то заигрывай с замужними, а лучше с такими вот, как я, одинокими. И скандала никакого не будет. А сердце-то у меня ух какое горячее! Как обожжешься — на всю жисть метка останется.
Заиграйкин начал было отшучиваться, но тут и Стешка, и Маруська подоспели, и другие слишком уж развеселые бабенки. Все они обступили Заиграйкина, дружно гаркнули:
— Качнем дружку! Качне-ем!
Хохот и визг. Визг и хохот. Заиграйкина подкинули к потолку, едва головой не стукнулся. Подкинули еще и еще. Вот уж силища у этих баб! Бедный Заиграйкин аж побледнел. И то ли это бабы учудили, то ли еще как вышло, но когда Заиграйкин оказался на полу, а бабы расступились, то штаны на нем были спущены до самого низу. Стоит бедный Заиграйкин в белых кальсонах и растерянно улыбается, а вся компания дурацки хохочет и повизгивает.
— Ну что вы, что вы, товарищи колхозницы! — Санька Новиков кинулся к Заиграйкину — штаны ему помочь одеть.
Заиграйкин вежливо так отстранил от себя Саньку, и сам натянул штаны. Натянул и сказал:
— Спасибо, бабоньки, хорошо качнули дружку. Штаны спали — не беда. Главное — голова уцелела.
Бабы загалдели и тут же подхватили под руки Заиграйкина, двинули к столу.
Аганька похохатывала, прижималась рыжей своей головой к Заиграйкину, засматривала в лицо тому и бесшабашно тараторила:
Что было дальше — не знаю. Нас, ребятишек, выперли. Нечего, мол, тут у взрослых глупостям учиться. И пришлось отправляться домой.
Потолкались мы еще на улице, подурачились. Ночь тихая, звездная, с голубеньким серпиком месяца. Снежок повизгивает под моими сапожками, что смастерил мне к осени отец. Крепкий морозец нашатырным спиртом ударяет в нос, но я дышу и дышу, вбираю в себя морозец, не боясь простудиться. Отец же говорит, что надо закаляться, чтобы потом стать настоящим сибирским мужиком.
Наутро, когда я проснулся и посмотрел в окно, то не увидел ни кошевки, ни серого, в яблоках, бегунца. Уехал, наверно, Заиграйкин в свое Меньшиково.
Вечером, придя с работы, отец будто с самим собой рассуждал:
— Скверная вышла штука с моим приятелем. Бабье наше не только штаны сымет, но и все хозяйство оторвать может. А энта Аганька… Ну и оторва! Так ить опозорить человека. А и нечего было устраивать всю эту кутерьму. Поду-умаешь, такое событие — слияние колхозов! Вот и дослиялись, досвадебничались. Заиграйкину теперь и показаться-то сюда будет неудобно. Да и как оно еще все обернется? Санька Новиков, поди, штанами теперь трусит. Дознаются в районе — не поздоровится и ему. Это уж как пить дать.
