Отец словно в воду смотрел. Прошло какое-то время, и прикатил к нам из района человек. Некий Полынцев. Сухой и строгий на вид мужик. Вечером на сходке он резко выступил в адрес Саньки Новикова, пожурил и баб, что они-де ведут себя непристойно, что совсем не к лицу современным советским женщинам. И внес предложение переизбрать председателя колхоза. И даже не внес предложение, а поставил этак категорически вопрос. Нечего, мол, устраивать пьянки, транжирить государственную копейку, когда надо все силы и средства отдавать укреплению социалистического сельского хозяйства. Вот так-то!
И председателем колхоза был избран дядя Ларион Емельянов, сосед наш, отец наших дружков — Володьки и Саньки. А мужики потом смеялись:
— Дороговато обошлись для рыжего штаны Заиграйкина. Ну ничё, это кой-кому наука, не рассопативаться чтоб перед пьяными бабами.
На сходке дядя Ларион сказал:
— Ну вот, дорогие однодеревенцы, давайте теперь трудиться сообща. Нам и только нам самим строить свое будущее и будущее своих детей, а значит, и прекрасное будущее нашего Советского государства. Верно я говорю?
— Верно, верно! — послышалось отовсюду, и все потом, оживленно разговаривая, разошлись по своим домам.
Дома отец сказал:
— Ну вот, чего и надо было ждать. Но с Ларионом дела наши колхозные теперь должны пойти на лад. Это уж точно!
Я рад был, что дядя Ларион стал во главе нашего колхоза. Мужик он башковитый, как говорила мама, спокойный, рассудительный и грамотный. Помню, как зимними вечерами читал он нам, ребятне, про Робинзона Крузо, про Пятницу и про дикарей, и сказочный мир вставал в моем воображении.
Опять с отцом приключилась беда — топором развалил он себе ногу чуть повыше колена, задев при этом чашечку. Прискакал в избу без стонов и оханья, лишь болезненно кривился и сказал маме:
— Йоду!
Мама торопливо отыскала в шкафу четырехгранный флакон йоду, на всякий случай ею хранимого, и гусиным перышком стала мазать глубокую, кровянисто-белую рассечину на ноге отца. Тот только зубы стиснул, но не стонал. А мама выговаривала:
— Нет, нет. Ты, Василий, со своим заполошным характером своей смертью не помрешь. Истинный мой бог!
— Плетешь такое! — сердился отец. — Не своей сме-ертью! Что, по-твоему, надо потом вставать из моилы и умирать заново своей смертью?
В слове «могила» он почему-то не произносил букву «г». И вообще, нередко говорил вместо «её» — «ея», а некоторые существительные среднего и мужского рода у него любопытно принимали женский род. С умыслом будто говорил так, играя словами. Послушать его иногда было любопытно.
С ногою пронянчился что-то около трех недель. Скакал, как сорока, по избе, хватаясь то за кровать, то за приступок печи. И все томился, переживал, что не может заняться своим плотницким делом. На руки этак посмотрит и скажет:
— Ну и ну! Усыхать вроде стали без настоящей-то работы. Надо же! Войну гражданскую прошел, никакая холера не взяла, а тут вот тебе…
— А как же это ты, тятя? — спросил я.
— Да вот так, сынок. Неосторожность опять моя. Полено это проклятое… Я его на попа, а оно, стервец, на попадью, и все тут, — шутил отец. — Вот тебе и полено, а вот оно и колено. Наука, сынок, наука. Но ничё! Как-нибудь отхромаем, умнее станем.
Без дела отец сидеть не мог и тут нашел себе работенку. Делал он вычинку овечьих шкур — маме на полушубок, на шубенки мне и Ваньке. Сестра Валя имела какую-то одежонку, бегала по утрам в школу, а Зойка, совсем еще маленькая (пяти не было), торчала в избе, с Шуркой забавлялась. В основном же и за Зойкой, и за братом Шуркой приходилось присматривать мне, если мама была на ферме. Мама говорила отцу, что надо пригласить из Угуя бабушку Акулину, сестру маминой мамы. Она и за ребятишками смотреть будет, и по дому управляться. Отец не против был, но пока сам он дома, то и вопрос о переезде к нам бабушки Акулины оставался, как говорится, открытым.
Кроме вычинки овчин, ремонтировал отец и обувь. Пимы подшивал нашим же, деревенским, горбатясь возле окна на низеньком «козлике» — деревянной скамейке. На лавке перед ним разложены были всякие необходимые для работы мелочи: пучочек щетины, клубок суровых ниток для дратвы, остро отточенный сапожный нож, а в коробочке из-под конфет вместе с деревянными гвоздиками лежал в кожанке вар.
Мне доставляло огромное удовольствие помогать отцу ссучивать из льняных суровых ниток дратву. Держу я нитки на пальцах правой и левой руки, отойдя аж к самому порогу, и чувствую легкое отцовское подергивание, и оно приятно передается всему моему телу. Мне интересно видеть все самому, учиться. Учение это, кстати, мне потом весьма и весьма пригодилось, когда шла та жестокая война и я, заменяя ушедшего на фронт отца, чинил обутку не только для мамы, сестренки и брата, но и дружкам своим закадычным, и всем, кто ко мне обращался за помощью.
Ссученную дратву отец цеплял на гвоздок, торчащий в крашеной печной стойке, в оба конца дратвы сноровисто вплетал по щетинке.
