— Откормился, рожица стала я те дам! А мама мне: «Да ты никак в самом деле свинью сосешь?» Я ей пробую сказать, а у меня это — хрю-хрю! Ну, тятька тутка и за ремень. И токо это он рубашонку мне задрал, как и обомлел. Шшшетина на теле! Меня — в озноб. Дососа-ался! Грец тя подери. В поросенка обратился.
Отец спрашивает:
— Ну а беляки-то что?
— А беляки тоже, — говорит дед Грец, — в ужасть пришли. Посбеглись с позиций и на шшетину мою глазеют. А я — хрю-хрю! И-и-и! А в той момент и наши нагрянули. Тутка же всех как есть беляков поперевязали. И мне, слава те, полегшало. Спасибо тем белякам, что шкуру свиную с меня содрали. Теперя токо рубцы и остались. Пра!
Вместе с мужиками закатывался от хохота и я.
— Ай да дед Грец! — сказал отец. — Хорошо ты это нас повеселил. Хорошо! Одевай вот свои знаменитые пимы и — аллюр три креста! А перед праздничком приходи, в баньке попаримся. Ладно?
— Банька не помешает, — согласился старик. — Да и тебе, Лександрыч, не мешает хорошенько попарить колено.
— Колено об полено — и все! — говорит отец. — Тогда хоть и комаринскую пляши. И попляшем на праздник, попляшем. Где наше не пропадало. Верно, мужики?
Мужики охотно с отцом согласились.
Вечер тихий, озаренный холодным светом предпраздничного солнца, зависшего над зубцами дальнего леса, сине убранного инеем. Мягкий морозец. Снег на нашем огороде переливается радужными искорками. Все мы — тятя, я, Ванька, дядя Ларион, дядя Захар, Малыга и дед Грец идем гуськом по тропинке к низенькой, с белой шапкой, бревенчатой бане, что подслеповато смотрит на нас по-старушечьи издали, поджидая. Из оконца вьется сиреневый парок — дышит баня, поддразнивает, что в ней таится крепкая сила жара.
Я помогал маме накалять каменку, таскал сюда небольшими оберемками сухие, как звон, березовые полешки, воду возил с озера в кадушке на салазках. Потому и иду наравне с мужиками в первый жар — попариться. Так уж у нас заведено: сперва идут в баню мужики, а уж тогда, после мужиков, — бабы с ребятишками.
Себя я сознаю чуть ли не взрослым и с радостью заглядываю уж по ту сторону незримой черты в завтрашний день, в день праздника Октября. Вот как намоюсь, да как высплюсь, да как проплыву через ночь в новое утро!..
В тесном предбаннике мужики стягивают с себя верхнюю одежонку, потом нательные рубахи, кальсоны и совсем становятся потешными, а особенно дед Грец — тощий, как ободранный заяц. Белая дряблая кожа его вмиг покрывается гусиной рябью, и старик юрко проскальзывает в приоткрытую дверь бани. За стариком идут с вениками под мышкой мужики, и мы с Ванькой проскакиваем между их ног.
В баньке тепло, пахнет дымом, чуточку угарно. Вечерний свет настойчиво проникает через оконце, и в тихом сумраке неторопливо движутся белые тени мужиков. В чреве каменки аспидно зияют раскаленные до темно-малинового цвета кирпичи и камни. Оттуда так и пышет жаром.
— Ну-у! — гудит довольно Малыга. — Вот мы это счас…
Он ковшиком зачерпывает в углу из кадушки нагретую воду и предупреждает:
— Посторонись!
Ф-фух!!! — взрывается каменка, и белый клуб пушечным ядром летит из темного зева, ударяется в стенку, разбивается вдребезги и растекается горячей волной по полу, подымается кверху, к потолку. Оконце заволакивается паром и просматривается бледным, расплывчатым квадратом. Малыга поддает еще и еще воды, а уж тогда мужики лезут на полок, который из-за не осевшего плотного пара не виден.
И вот уж зашелестели, захлопали мягко по телу веники, закрякали довольно парильщики, а дед Грец даже и постанывал, будто у него страшно ныла каждая косточка.
— Что, партизан, проняло? — слышится голос отца.
И дед Грец еще сильнее стонет, а потом валится с полка, едва на кривых ногах своих держится и, как пьяный, плетется в предбанник передохнуть. За ним, один за другим, согбенными ныряют в дверь дядя Ларион и дядя Захар. Отец и Малыга все еще нахлестывают себя, поворачиваясь с боку на бок. От березовых веников по всей бане распространяется душистый запах лета. Хорошо-то как!..
Ванька тоже было сунулся на полок, но тут же и назад. А отец ему:
— Что, кусается? Ты бы попритерпелся, не сразу вдруг. Вот маленько схлынет, дак я вас…
Но Ванька не хочет на полок, зато я взбираюсь на самый верх, и отец тут же, что-то там наговаривая себе, легонько поглаживает меня веником. Я весь нахожусь, как в той кадке с запаренной в ней какой-то травой, когда мама выживала из меня простуду. Только в кадке и дыхнуть-то было трудно и сердце страшно колотилось — вот-вот умру, а тут, в этом пару, легко дышится и по телу будто бегают огненные мурашки, приятно пощекочивая, и во рту пряно. И весь я исхожу сладкой истомой.
Отец меня поворачивает, и веничек в его руке — горячий, душистый — так и обхаживает все мое тело с ног и до головы. А в голове-то у меня будто пусто, да и всего себя я уж вроде как и не чувствую. Вот совсем, совсем изойду на нет в этом пару, разомлею, растаю, как ледышка, растворюсь.
— Ну хватит, — говорит отец и берет меня на руки, как ребенка, снимает с полка и опускает на пол.
