Взялись это они крепко за руки, щитами накрылись, чтобы огонь сохранить. Идут и идут. Все ближе и ближе та скала неприступная. Подошли они к ней. Надо на нее подыматься, но как? С какой стороны не подойди — как яйцо голая. Н-да!.. Тогда один из них подставил свою спину другому и сказал — лезь! Ну, второй ступил на спину товарища и очутился на выступе, вроде как приступок. И товарища — к себе. Вот так и докарабкались они до самой вершины, до макушки. Можно сказать — победа! Но нет, не-ет! Огонь у одного погас, погас и у другого. Ну, все. Баста! Пропала теперь страна света лучезарного. Труды их, воинов тех, были напрасны. А тут вдруг ка-ак стеганет-стеганет молния! Одного смельчака сразу наповал, а вот другой… тот не оробел, не растерялся. Хвать это он молнию, а она, молния-то, аж затрещала, забилась в руках молодца пойманной птицей. Ну не-ет, голубушка, уж раз ты мне попалась!.. А молния потрещала этак, подергалась да и угомонилась. И как это она угомонилась, то и разлилася в полнеба жарким пламенем. Вот как наш с тобой флаг. А воин все держит и держит ту молнию над головой. Держит! Вот тебе он и флаг. Знамя. И славная победа царства света над царством тьмы. Ты понял теперь, сынок? — закончил свой рассказ отец.
А я все еще был там, на той скале и возле того смелого воина из государства света лучезарного. Вот и снились мне целую ночь молнии.
Подхватываюсь с постели — лопотины из разостланных по полатям овечьих шкур и шебурного колкого покрывала, ловко, по-кошачьи спускаюсь на печь, а с печи, по приступкам — на пол. В окна проливается озаренное золотым сиянием раннее утро. Пол поблескивает желтизной, хоть смотрись в него. Стены и потолок, как снег, белые, аж слепят глаза. Красиво светится нарядная, в больших зелено-красных, разлапистых цветах, ситцевая занавеска, приспособленная вчера мамой вдоль полочки, сделанной в свое время отцом для хранения разной кухонной утвари. Вкусно пахнет бараниной. Еще позавчера отец зарезал барана, и вот теперь мама, придя с фермы от теляток, готовит что-то там к праздничному столу. Лицо у мамы от печного жара разрумянилось.
— С солнечным праздником тебя, сынок! — улыбается мама и подает мне пирожок с потрошками.
Сестра Зойка копошится на кровати, пытается повязать цветным лоскутком, оставшимся от занавески, трехшерстную кошчонку Мурку, а та лениво жмурится: наверно, ей эта возня приятна. Спит в зыбке брат Шурка, раскинув смуглые богатырские ручонки. Будущий силач — мой брат Шурка.
Глянул в окно, а там — неописуемое! В озаренном солнцем синем небе жарко рдеет, переливается огненными волнами, будто дышит, наш флаг — флаг Октября. Я уверен — его сейчас видно со всех, со всех сторон земли. Уж это точно!
Вошли отец и дед Вакушка, сосед и давний мой приятель. Он меня, как обычно, сперва по ребрышкам холодными пальцами пощекотал, а тогда маме:
— Слышь, Татьяна? Твой-то молодец, хозяин-то, всех обскакал со своим флагом. Обскака-ал! И надо же вот так — из твоей шали. Ну прямо тебе лоскуток зари. Ей-бо!
— Да с им рази чё? — говорит мама. — Уж как втемяшится в башку что, дак вынь да подай. Хвальбун такой.
— Говоришь такое — хвальбу-ун! Я это для всех. Пускай видят и знают, за что мы боролись и за что боремся. Понимать надо!
— Лександрыч, Татьяна, прав, — говорит дед Вакушка. — И с флагом хорошо он это. Да и везде-то ты, Лександрыч, успевашь молодецки. И в том же колхозе, и в домашнем хозяйстве. Я и теперь помню, как ты первый повел свою лошаденку на обчий двор, за тобой-то и другие. Решительный ты мужик, Василий Лександрыч. Пра!
— Ну что ты, Иван Лексеич, — застеснялся отец. — Какой я там к едрене фене решительный? Хотя по природе своей я не из хлипких, да сам по себе трусливый. Вон, когда у Колчака был… Ну, а для новой, лучшей жизни пошто бы и не показать пример? Уж раз стоко воевали, то надо и дале вести свою правильную линию.
— Это верно, Лександрыч, — кивает седовласой головой дед Вакушка.
Серые глаза его спокойно и признательно смотрят на отца, которому вроде бы как неловко от этого взгляда старого человека, прожившего славную трудовую жизнь, вырастившего четверых сыновей, работавших уж в колхозе, и троих дочерей. У всех, у них тоже дети — будущие люди, работники.
В окно постучали. Это наш председатель дядя Ларион на гарцующем сером скакуне. Уздечка на скакуне увита алыми лентами, сам дядя Ларион в дубленом полушубке, в шапке из собачины, в пимах. Прямо тебе казак лихой.
Мы выскакиваем на крыльцо.
— Хозяин! — кричит дядя Ларион. — Я забираю твой флаг. Не возражаешь?
— Да если надо, Андрияныч!.. — так весь и просиял отец.
— Надо! — Дядя Ларион берется за белое древко. — Речь-то буду держать я при этом знамени.
Жеребец всхрапнул, ударил о землю передними копытами и, почувствовав свободу, с места пошел в карьер. Дядя Ларион, как заправский кавалерист, подымается в стременах, и шелковый мамин полушалок горячим пламенем зари рдеет в небесной синеве.
