— Тьфу! Будь ты неладный совсем… — спохватывалась старушка и опять смотрела в угол, крестилась. Гадание теряло всякий смысл.
— Опять вы тут разложились, чертовые колдовки! — как гром с ясного неба, раздавался голос Устюгова.
Нюхалки, захваченные врасплох, пугались и поспешно собирали карты, прятали в карман.
— Смотрите, будет вам на том свете. Ой будет! — вроде бы шутил Устюгов. — Не посмотрит бог на ваш возраст и запроторит в ад. Да, да! И тут, на земле, милости вам не будет.
Бабка Катерина бледнела и крестилась истово, а Михеевна подхватывалась и выметалась из избы. Одна лишь тетка Валька оставалась равнодушной, словно ничего такого и не произошло. Говорила, хитро щуря глаза:
— А откуда, дед, знаешь ты про все это? Рази был на том свете? Да ить карты — не колдовство. Начто бы их тогда продавали?
— С тобой спорить — надо прежде пообедать хорошенько, — говорил Устюгов беззлобно и просил жену собирать на стол.
Саша все чаще, все настойчивее стал проситься на озеро, и старик наконец сдался.
— Ну хорошо, Сашок, — сказал как-то после обеда, — поедем завтра, раз такое дело. Озеро-то ждет нас не дождется.
— И Колян с нами поедет?, — спросил Саша.
— Непременно. Как уговаривались. Так что скажи ему.
Саша взобрался старику на колени и запустил в густую курчавую бороду его свои смуглые с белыми ноготками пальцы. Он любил теребить бороду старика, когда тот, выкурив после обеда трубочку, располагался где-нибудь в тени кустов на берегу Елень-озера, чтоб «маленько прикорнуть». Саша опускался подле и сперва осторожно, а потом все смелее и настойчивее начинал теребить бороду. Старик замирал, притворяясь спящим, и в тот момент, когда Саша вовсе не ожидал подвоха, вдруг встряхивал отчаянно головой и с возгласом «гам» делал вид, будто хочет его укусить за руку. Саша с легким вскриком испуганного зайчонка отдергивал, как от огня, руку и заходился радостным, звонким смехом, поблескивая влажными черными глазенками. Старик наблюдал за ним из-под прищуренных глаз и прятал ухмылку в усах. А Саша, отсмеявшись, вновь тянулся к лицу старика. Начиналась игра между старым и малым, которая обычно кончалась тем, что старый обнимал малого, прижимал к себе и начинал щекотать его лицо своей жесткой растительностью, а потом клал рядом с собой и говорил:
— Будя, Сашок, побаловались. Давай теперь послушаем, как травка растет.
А то старик предлагал мальчонку послушать, как шушукается камыш, как переговариваются птицы, как тяжело дышит разморенное на жарком солнце Елень-озеро. И это было так интересно! Прозрачная тишина наполнялась веселой разноголосицей птиц, тонкострунным комариным звоном, скрипучим треском кузнечиков, мягким, убаюкивающим шелестом камыша и едва уловимым тягуче-бесконечным, спокойным, глухим гудением земли. И это гудение становилось все сильнее, все различимей, поглощая остальные звуки, которые наконец пропадали совсем в легком, зыбком тумане, и сон чарующей рукой волшебника неслышно закрывал веки, смежая бахрому ресниц.
Старик засыпал, странствовал в иной жизни — чудной и малопонятной. Его окружал мир сказочный, без солнца и жары, весь в тихом голубом сиянии, в котором виделись будто заснувшие, загородившие собою все дремучие леса, будто знакомые и незнакомые с медовым запахом поля, озера — то ли Елень-озеро, то ли какое другое, но с такой прозрачной водой, что просматривались и песчаное дно, и расставленные сети. В сетях дергались, просясь на волю, медные караси. Старик выбирал из воды сети, только вместо карасей оказывались то ли тина, то ли листья табака, и он разочаровывался. Но тут же говорил себе, что все ведь это неправда, он видит во сне все это, что вот проснется сейчас и посмеется над собой.
Но сон не проходил, и Ефрем продолжал жить удивительной жизнью.
Во сне вместе с ним постоянно был Саша. Хотя не всегда видел его, но ощущал возле себя. А однажды он забыл о нем, а когда вспомнил, то нигде не увидел. И он заметался, стал громко кричать, звать мальчонка, но того нигде не было. Его будто никогда с ним ие было. Только он знал, что это не так: мальчонок был с ним и теперь где-то прячется от него, а может, потерялся в камышах, утонул? И вдруг он с ужасом увидел его в прозрачной воде. Тот лежал на золотом дне с остекленевшими, широко раскрытыми глазами, в которых радугой играли зеленые лучи солнца. Был Саша нем как рыба и холоден как льдина, а на мраморном лице его застыло выражение муки, боли, недетского упрека за то, что его не уберегли. Старик потянулся руками в воду и громко, с болезненным надрывом закричал: «Сашо-о-ок!»
— Дедушка, дедушка, — смутно доносилось до него. — Да деда! — Он хорошо понимал, что голос, который он слышит, — голос Саши, но не мог понять, откуда доносится. А голос звучал все явственнее, и кто-то тормошил старика. — Деда!
— А-а?
