— А знаете, — продолжала врач, — знаете, кем он хочет быть? А ну скажи, Сашок, скажи дедушке и бабушке, кем ты хочешь быть.
Саша застеснялся, глядя на деда. Но тот уже догадался, и лицо его осветилось улыбкой.
— Рыбаком, — пояснила врач. — Буду, говорит, как дедушка, рыбаком.
— Да он уж и есть рыбак, — сказал польщенный старик. — Да какой ишо. Креще-еный.
— Крещение-то это чуть ли не стоило ему жизни, — заметила врач, знавшая о случившемся на озере. — Хорошо, что все обошлось благополучно. Будем считать это первым серьезным испытанием для начинающего рыбака. Теперь ему ничего не будет страшно.
Сашу выписали из больницы. Ездил за ним Устюгов на гнедом рысаке, запряженном в ходок.
Дома Сашу с волнением ждали бабка Катерина, тетка Валька, Колян и Михеевна. Женщины сидели на лавочке возле палисадника в тени пятилетнего кленка, нюхали табак, посматривали в конец улицы, откуда должна была показаться подвода.
Колян, с вылинявшими от солнца, как лен, волосами и облупившимся носом, тихонько выковыривал из большого, как решето, подсолнуха серые семечки. Но шелуху он сплевывал не на землю, как делал обычно, а себе в кулачок.
Плевать на землю было негоже, потому что сам же он к приезду Саши помогал бабке Катерине подметать возле дома и на улице.
Порядок они навели идеальный, как перед праздником. И принарядились по-праздничному. Михеевна достала из сундука свою плисовую юбку-колокол, которую сама не помнит, когда уж и одевала. А Валька сменила красную сатиновую кофточку на нежно-розовую, цвета шиповника, безрукавку.
Бабка Катерина зарезала курицу-пулярку, и теперь в печи, в большой жаровне, допревала курятина с картошкой, допекалась кулебяка с рыбой и лучком. Топленое молоко с золотистой, как утренняя заря, пенкой стояло на шестке в зеленом обливном горшочке. На железном листе остывали помазанные сливками расстегайчики и ватрушки с клюквой, с творожком на сахаре. Начищенный до золотого блеска самовар ждал своего часа, когда в трубу ему кинут распаленные лучинки и он весело запоет-заварганит, созывая гостей за праздничный стол.
К чаю Валентина принесла в хрустальной вазочке засахаренной брусники, а Михеевна — леденцы-монпасье, «ломпасеи», как они их называли. «Ломпасеи» от долгого хранения спаялись в цветной ароматный комок, и их пришлось разбивать скалкой, завернув в холщовое полотенце.
Когда рысак, украшенный по бокам чуть привянувшими березовыми ветками, остановился возле новой голубой калитки, женщины так и бросились к ходку, где на подушках, укрытый красным байковым одеялом, сидел улыбающийся, счастливый Саша.
— Сашенька! Сашунчик! Цыганеночек наш! Приехал!
Руки тетки Вальки потянулись к мальчонку, чтоб снять его, но тот запротестовал:
— Я сам! Сам!
И, едва очутившись на земле, тут же с неповторимым радушием подбежал к улыбающемуся Коляну.
Колян, не долго думая, молча, деловито сопя, разломил, а вернее разорвал, надвое подсолнух и ту половину, что была в правой руке, щедро протянул своему долгожданному дружку.
Саша молча принял угощение и так же молча, как и Колян, принялся выбирать крупные серые семечки и отправлять их в рот. Они стояли, не зная, что сказать друг другу.
— Ба-а-а! Да вы токо на них посмотрите, — комментировала тетка Валька. — Вы токо полюбуйтесь. Закадычные дружки-приятели опять повстречались. Вот уж соскучились друг по дружке, что все слова порастеряли от радости. Ну, пойдемте, дружки, в избу. Там у бабки для вас такое приготовлено!..
Валька не спускала глаз с Саши. И за столом все восхищалась, какой он красивый, хоть и похудел сильно, вытянулся и серьезным стал, как дед Устюг.
— Хм! — качнул головой старик, искоса посматривая на Вальку.
— Дедушка, — спросил Саша, — а на озеро мы когда поедем? Сегодня, дедушка, ага?
Но тут женщины в один голос заговорили, что на озеро ехать рано еще и что вообще ехать туда нечего, потому что надо хорошенько поправиться, набраться силенок.
Саша было состроил кислую рожицу, но Устюгов ласково погладил его по голове и сказал:
— Рыбачонок ты мой черноголовый. Озеро от нас не уйдет, не убежит никуда. Елень-озеро ждет нас с тобой. Только, Сашок, ехать нам туда пока и впрямь рановато. Давай подождем маленько. Ты хорошо поправишься, и тогда мы все — я, ты, Колян, Негра поедем на наше озеро. Верно, Колян? — спросил у мальца, и тот потупился, кивнув согласно головой.
Теперь, после столь тяжелой болезни и всего пережитого, Саша старикам Устюговым стал еще дороже, еще ближе и роднее. Бабка Катерина так и говорила подружкам своим:
— Переболевший пальчик всегда жальче, а он, Сашенька-то, один ведь у нас — и того жальчей.
— И то правда, — соглашались женщины. — Истинный бог!
Забот у бабки Катерины теперь хватало. Кажется, всю любовь свою перенесла она на Сашу. С самого раннего утра и до позднего вечера хлопотала она возле печи, готовя что-нибудь вкусное. Делала все, чтоб Сашенька сытно и сладко поел, хорошенько поспал, поиграл на улице с ребятишками и чтоб у него всегда была чистенькая отутюженная одежонка. Но гладить старушка поручала Вальке, у которой это получалось куда ловчей.
