Старик раскрыл глаза и вдруг с радостью осознал, что все случившееся с ним было сном, тяжелым, кошмарным сном сытого человека. Он видел Сашу, который низко склонился над ним, глядя на него огромными черными глазами. Старик подхватился, оттолкнулся от земли, которая все еще крепко к себе тянула, обнял мальчонка и горячо зашептал ему на ухо:
— Ах ты, малек мой черномазый!
— А ты, дедушка, кричал, — сказал торопливо Саша. — Ты, наверно, тонул во сне?
— Тонул, тонул, Сашок, а ты меня спас, — поспешно согласился старик. — В сетях я, как рыба, запутался, да ты меня выручил. Позвал, а я и проснулся. Фу!
Теперь, вспомнив тот сон, Устюгов опять с тревогой посмотрел на Сашу. «Чепуха все это», — сказал он себе и все же ощутил легкую тревогу за мальца. Он уже не переживал о том, что Сашу от него увезут, а боялся чего-то другого, может, такого же несчастья, как случилось на озере.
Устюгов шумно вздохнул, чмокнул Сашу в ухо и сказал жене:
— Ну, баба, собирай нас на рыбалку. Мы с Сашком завтра отправляемся на озеро. Стосковались больно по нем.
На следующий день, в тихое теплое утро, когда Валька стояла с подводой возле ворот, запряженной все тем же мухортым мерином, и рядом с ней на козлах — прилаженной к коробку доске — сидели счастливые Саша и Колян, ожидая замешкавшегося в избе деда, к дому подошли двое — длинный мужчина и маленькая, тоненькая, как щепка, белокурая девушка.
Мужик был не кто иной, как колхозный пастух Махоня, а девушка приехала из Томска. Была девушка в шелковом синем платье, отчего лицо ее казалось мертвенно-бледным, несмотря на то, что на впалые щеки ее были густо положены румяна. В руке у девушки была белая сумочка на тонком длинном ремешке, и сумочка эта тоже выглядела тощей, чахоточной, как и ее хозяйка.
— Батюшки! — говорила потом Валька о приезжей. — А худущая-то какая! Прямо насквозь светится. Зато в шелках, городская. А у городских-то наверху шелк, а в животе — щелк! — И Валька смеялась, подперев руками пышные груди.
— Здорово, Валентина! — громко приветствовал Махоня.
Тетка Валька так и подскочила на месте, ровно ее кто кольнул чем-то острым снизу:
— Тьфу на тебя, лешего! Перепугал.
Но тут же, заметив незнакомую девушку в ярком платье и с белой сумочкой в руках, приосанилась, повела бровью. Незнакомка вдруг бросилась к подводе и детским, звонким голосом воскликнула:
— Сашенька! Да ты ли это? Я тебя и не узнала. Вырос-то как!
— Тетя Люба! — обрадовался Саша и потянулся к девушке.
— Узнал! Узнал! Миленький мой!
Люба обняла бросившегося к ней Сашу своими худенькими, как плети, ручонками. Вышедшие в этот момент из избы старики Устюговы остановились в удивлении, соображая, что все это значит. А когда сообразили, то сразу как-то растерялись, оробели. Особенно бабка Катерина.
— К тебе, приятель, принимай, — сказал Махоня Устюгову.
После того случая на озере Махоня не встречался с Устюговым, хотя особой обиды в себе на него не носил. А теперь он был рад случаю вновь наладить прежние дружеские отношения с рыбаком. А то и коров к озеру гоняешь на водопой, и старика с мальчонком постоянно видишь, а подойти к ним как-то неудобно, будто виноват в чем-то перед ними. И вот теперь…
Устюгов вроде бы не обрадовался Махоне. Лишь взглянул на него, как на чужого человека. И Махоня решил оправдаться за свое, возможно, неуместное тут появление. Он сказал:
— Спросила вот, где Устюговы живут, ну, я и… Так что, Калистратыч, извини, если что.
— Да что ты, что ты! — будто очнулся от неприятного сна Устюгов. — Заходи, гостем будешь. И ты, дочка…
— А я ведь за Сашенькой приехала, — пояснила Люба старикам.
На бледном лице ее блуждала рассеянная улыбочка в чем-то виноватого человека.
— Пошли в избу, — пригласила бабка Катерина, и в голосе ее не было радости. — Заходи. И ты, Махоня, иди.
Люба пошла за бабкой Катериной, низко сгибаясь в дверях, чтобы не стукнуться о косяк головой.
В избе Устюгов спросил Любу, внимательно на нее глядя:
— А скажи, дочка, кто ты такая? Почему ты должна Сашу забрать?
Люба смутилась, по лицу ее пошли алые пятна. Сбиваясь, она сказала:
— Сестра я Тонина. Меньшая. Вашей… Той, что у вас была и Сашу вам оставила.
«Сестра? — удивился старик. — Та — черная, как цыганка, а эта — белая. И такая худющая. Прямо ночь и день».
— А сама-то пошто не приехала? — спросила бабка Катерина о Тоне, гремя посудой.
Глаза у Любы забегали, она будто не знала, куда их деть, спрятать.
— Некогда ей, занята очень по хозяйству, учебой, — ответила Люба и нервно закусила тонкую верхнюю губу.
Чувствовала она себя неловко перед стариками, видя и понимая их озабоченность. Люба растерянно умолкла. Молчали и Устюговы и пастух Махоня, который столбом стоял возле печи, подпирая головой полати в ожидании чего-то. В избе наступила неловкая тишина.
И вот среди этой тишины взвизгнула жалобно дверь, словно ужаленный осой глупый щенок, и тетка Валька, просунув голову в красной линялой косынке, спросила своим хрипловатым голосом:
— Ну так что, дед, поедем мы али как?
Старик встрепенулся, заторопился:
— Поедем, поедем… Куда мы поедем? Рази не видишь?
