Да, это было большое горе стариков Устюговых. И не только их горе, но и Валентины, и глухой Михеевны, и Коляна, и всех тех, кто знал и любил Сашу. Его в тот же день, поздно вечером, увезли в больницу, в совхоз за девять километров. Возил сам Устюгов. В больнице ему сказали, что у мальчика двустороннее воспаление легких. Положили его в отдельную палату для тяжелобольных. Старик умолял молоденькую женщину-врача спасти Сашу. Врач обещала сделать все возможное, что только будет от нее зависеть. Старика это ничуть не утешило: всем так говорят.
Заполночь, когда уже серел восток, Устюгов вернулся домой. Перемучившись в мрачных раздумьях остаток ночи, старик с восходом солнца вновь отправился в больницу. Вместе с ним поехала и Валентина. В палату к Саше их не пустили, сказали, что мальчик в очень тяжелом состоянии и что его лучше не беспокоить. Говорили, что все должно обойтись хорошо, потому как молодой организм, да и лекарство какое-то новое применяют. Но положение не изменилось ни на второй, ни на третий день, ни на четвертый. Было ясно, что жизнь Саши висит на волоске, и это совсем убило стариков.
— Я, я тут во всем виноват, — казнил себя Устюгов. — Меня, старого хрена, бить надо. Мало бить, убить дурака. Утопить в том самом озере.
— Молчи уж, — отзывалась бабка Катерина. — Теперь об этом что говорить…
Они умолкали, и молчание их было тяжелым. Теперь они не знали ни сна, ни покоя. И кусок не лез в горло. Жили в каком-то тревожном ожидании чего-то страшного, подумать о котором и того страшней.
Бабка Катерина извелась вся. Ударится ли в окно какая птица, щелкнет ли пересохшая матица или икона — она во всем этом уж готова видеть знак недоброго. А тут еще Негра стал выть. Сядет где-нибудь под углом, задерет кверху морду и затянет свою тоскливую, душераздирающую песню: у-у-у! у-у-у!
Устюгов не был ни набожным, ни суеверным, но этот вой собаки приводил его в отчаяние.
— Ой, старик, не к добру это, — причитала старуха. — И сны, и собака вот… Не дай бог… Уж лучше мне заживо в могилу лечь. Мне-то теперь все едино.
— Заведу я проклятую собаку, — мрачно говорил Устюгов. — Убью и зарою где-нибудь.
— Да ты что! — отговаривала бабка, боясь, что старик и в самом деле сделает такое. — Собака-то, может, по Сашеньке тоскует, плачет. Собака-то плачет, а мать вот родная и голосочка не подаст. Глаз не покажет. Сообчить бы ей, да куда. Мы и адресть-то ее не знаем, не догадались, бестолочи, спросить. Ох ты, светы мои!
Приходили опечаленные Валька и Михеевна, заглядывали и другие соседи в дом к старикам, чтобы потужить с ними, ободрить их каким-нибудь хорошим словом. Поправится, мол, Сашенька, выздоровеет. Дети-то они все болеют. Переболеют — крепче становятся. И Саша тоже окрепнет.
— Дай-то бог, — говорила бабка Катерина. — Уж если поправится Сашенька, то я, старая грешница, ни в жисть боле не пущу с дедом на озеро своего дитяти.
Приходил и Колян справляться о здоровье Саши. Устюгов обнимал его, тихо говорил:
— Худо с Сашей. Хворает твой дружок, Колян. Шибко хворает. Не скоро, наверно, увидим его.
На седьмой день болезни кризис у Саши миновал, и старикам разрешили повидаться с внуком. Узнав об этом, Устюгов впервые за все эти семь тревожных дней и ночей выкурил с наслаждением несколько трубок пахучего самосада. Дома он достал из сараюшки ножовку, топор, молоток и гвозди, вынес из-под навеса сухие доски и стал мастерить калитку. Хотелось, чтобы к приезду Саши двор выглядел красивым.
Когда калитка была готова, старик выкрасил ее в голубой цвет и остался очень доволен. Потом они со старухой отправились в больницу, к Саше. Пошли пешком в воскресный солнечный день, понаряднее одевшись и набрав для Саши разной сдобы. Однако ничего этого у них пока не приняли, но в палату к больному впустили. Саша, как только увидел стариков, так сразу же потянулся к ним, воскликнув:
— Дедушка! Баба!
Был он худой, бледный, с лицом лимонной желтизны. Голова на тонкой шее казалась очень большой, большими были оттопыренные уши, провалившиеся внутрь глаза сверкали горячими смоляными каплями.
Глядя на Сашу, бабка Катерина растрогалась, но не заплакала, чтоб не расстроить ребенка. Она наклонилась и поцеловала его в темный вихор на лбу. При этом украдкой вытерла кончиком платка выкатившуюся из глаза слезинку и сказала тихо, проникновенно:
— Родной ты мой воробышонок!
А Устюгов положил худенькую Сашину ручонку в свою, заглянул ему в глаза и как можно веселее сказал:
— Ну здоров, Сашок. Вот мы и встренулись. А ты уж совсем герой. И вытянулся как. Мужчина прямо.
— Дедушка, — спросил вдруг Саша, — Негра тоже пришел?
— Негра, Сашок, дома остался, тебя ждет не дождется. Соскучились они с Коляном по тебе шибко. Ты поправляйся скоренько, ешь хорошенько, и тогда мы тебя заберем отсюда домой.
— И на озеро поедем? — спросил Саша.
— Поедем, а как же! Непременно поедем! — оживился старик. — Без озера нам никак нельзя, нет.
Находившаяся в палате врач сказала:
— Саша у нас молодец. Не капризничает, слушается, от лекарства не отказывается. Хочет поскорее вылечиться. Верно же, Сашуня?
Саша кивнул головой.
