Вот этот холм каждую весной по всему склону покрывали алые маки... «Дикие маки», как на картине Клода Моне — любимого художника Баурджина... Ивана Ильича Дубова, красного командира, потом — генерала Советской Армии, умершего... и странным образом возродившегося в теле кочевого паренька Баурджина — бедного, никому не нужного юноши из племени найманов. Дубов и раньше-то надеялся только на себя — и всего добивался сам: трудом, знаниями, упорством, так и карьеру себе сделал — исключительно сам — и там, в СССР, и здесь... Путь от простого кочевника до степного князя — ближайшего советника Чингисхана — был ох как не прост, и много чего на этом пути случалось. И смерть, и предательство, и коварство... И друзья, и любовь!
Да-да — и это тоже. Все жёны — Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй — это ведь по любви, не просто так, понарошку... И дети... Вот уж где счастье-то!
И всё же... И всё же затосковал в последнее время Баурджин-Дубов. Вот почти никогда не брала его так тоска-злодейка, но тут... Два года назад, в Ляояне — при выполнении ответственнейшей миссии, порученной ему Чингисханом, было не до тоски, а вот потом... потом навалилось... Нет, назад, в то, своё, время совсем не хотелось, ведь вот здесь, в степях, почти за семьсот лет до собственного рождения, Баурджин прожил уже больше двадцати лет. Нет, назад не тянуло... почти... Лишь накатывало иногда. Но в последнее время... В последнее время этот монгольский мир стал казаться нойону каким-то неправильным. По возвращении из Ляояна Баурджин вдруг со всей отчётливостью осознал, что его больше не радуют ни бескрайние многотравные степи, ни блёклый синий простор небес над покрытыми цветами сопками, ни многочисленные табуны и отары... его, между прочим, табуны и отары. Город! Городская жизнь властно звала степного князя! Можно сказать, ухватила за шиворот властной рукою... Город... Да-а, наверное, зря Чингисхан послал его тогда в Ляоян... Город, который Баурджин спас от натиска туменов Джэбэ. Так вышло... Нет, он, Баурджин-нойон, так захотел! И поступил так, как велела совесть.
— Эй, Баурджин, там не твой сын скачет?
— Где?
Да, действительно, к гэрам скакал Ильяс — смуглый, светловолосый, зеленоглазый — на трёх заводных конях вёз бурдюки... Ах, молодец...
— Сюда, сюда, Ильяс!
— О! — завидев юного всадника, Угедей поспешно поднялся на ноги и добродушно рассмеялся. — А ну-ка, князь, покажи своего средненького! Ай, совсем багатур! А ну-ка... — хан обернулся и жестом подозвал слуг. — Тащите мой лук... Тот, охотничий, лаковый... Славный багатур!
Спешившись, Ильяс почтительно поклонился:
— Гость в гэр — радость в гэр. Сонин юу байна у?
— А вот... — приняв из рук слуги красный, инкрустированный золотом, саадак с луком и стрелами, Угедей с улыбкой протянул его мальчику. — Владей, Ильяс-багатур! Вот тебе мой подарок.
— Ой... — Ильяс заметно смутился.
— Бери, бери, — с улыбкой подтолкнул его Баурджин. — Помнишь, я тебе пословицу говорил: дают — бери, бьют — беги...
— Благодарю...
Приняв подарок — вот уж, поистине, царский! — смущённый юноша с благодарностью поклонился.
— А теперь — живо на пастбище! — проследив, как слуги сгружают с коней бурдюки, князь хлопнул сына по плечу. — Негоже оставлять табун на малыша Альчиная.
Ильяс улыбнулся:
— Наш Альчинай с чем хочешь справится!
— А если волки? Или, не дай бог, конокрады?
— Пусть! У меня теперь есть, чем их встретить.
Простившись с отцом и гостями, подросток вскочил в седло и, взвив коня на дыбы, погнал его мелкой приёмистой рысью.
— Багатур! — одобрительно прищурился хан. — Совсем уже взрослый. Послушай-ка, князь, знаю я на примете одну молодую девушку...
— Рано ему ещё о девушках думать, Угедей-гуай, — пусть пока с табунами управляться научиться, да в военный поход сходит... как старший.
— Да уж, старший у тебя молодец...
И в этом тоже был весь Угедей, все знали — никогда без подарков не явится.
Они просидели на склоне оврага почти до самого вечера. Баурджин, Гамильдэ-Ичен, гости. Пили вино и брагу... и даже арьку... рассказывали всякие весёлые истории, да громко орали песни. В основном — короткие — «богино дуу», но всё же спели и одну длинную, протяжную — «уртын дуу». Тема во всех песнях была одна — степь, да сопки, сопки да степь. Ну, ещё — пустыня.
Угедей — вот уж, и впрямь, душа-человек — напившись, веселил всех: шутил, рассказывал пошлые истории, а потом, встав на колени, принялся изображать медведя. Рычал — у-у-у, у-у-у... размахивал руками, потом пополз куда-то к самому краю балки, упал на спину в траву да махнул свите рукой:
— Устал, отдохну. Князя позовите... Забыл ему одну историю рассказать. Ну, про ту пьяную меркитку... вы знаете...
Кивнув, Баурджин подошёл, уселся рядом, сложив по-турецки ноги. Остальные гости вместе с Гамильдэ остались у кошмы... Темнело, в синем небе показались первые, ещё блёкло-серебристые, звёзды, и половинка луны закачалась над бескрайним озером Боир-Нор. Холодало. Слуги сноровисто разводили костры.
