– Ну, насчет слез вы не совсем правы. – Врач улыбнулся. – Но не думайте о ней, думайте о себе.
Однако я уже почти его не слышал. Меня вдруг охватила приятная расслабленность, жесткая больничная койка словно бы превратилась в лодку, плавно скользящую по глади озера. Счастливый, лежал я на ее дне и смотрел, как по синему небу плывут легкие облака. Погруженный в себя, в это неведомое прежде чувство, я незаметно заснул. А
когда наконец открыл глаза, увидел рядом с собой ее – на том же самом табурете, где раньше сидел врач. Ее облик, такой знакомый и близкий, поразил меня.
– Это ты? – еле слышно проговорил я.
Она ответила бледной улыбкой, в которой чувствовалось огромное облегчение, готовое в любой момент прорваться слезами.
– Как это странно, что я жив. И знаешь, только теперь я понял, что все это время думал о тебе.
– Но ты же был в беспамятстве.
Однако глаза выдавали ее. Она была та же и все-таки совсем, совсем другая.
– Выдуманное слово, – ответил я.
– Какое?
– Беспамятство. Небытие. Где-то же я был все-таки, хоть и не помню где...
– Кажется, я тебя понимаю, – ответила она тихо. – Но как грустно, что тебя не понимают другие.
Я вдруг почувствовал странную слабость, показалось, что сейчас я вновь потеряю сознание. Но страха не было.
Небытия не существует, все есть бытие. Наверное, я закрыл глаза, сейчас уже не помню, и попытался вновь заглянуть в тот странный мир, который таится глубоко в нас. И который мы так мало знаем. Нет, никогда мне больше не понять, что я там пережил. Но, несомненно, что-то огромное и сильное.
Через две недели она приехала за мной на машине. Я
дожидался ее в вестибюле, нарядный, подтянутый. Даже надел глупый синий в белый горошек галстук, когда-то привезенный ею из Италии. Странно, но я чувствовал себя ребенком. Вот сейчас она погладит меня по голове, возьмет за руку и отведет в какую-нибудь кондитерскую угостить пирожным. Знаете, в какую кондитерскую? Ту самую, что на углу улицы Экзарха Иосифа напротив Старых бань. В
ней еще продавали такие прекрасные, такие свежие пирожные. И бани, и кондитерские давно снесены, от них не осталось и следа. И все же они существуют во мне, а это значит, что они существуют на самом деле.
– Пойдем, – сказала она.
И мы пошли – женщина и мальчик в матроске с голубой ленточкой, щекочущей его щеки. Но, увидев машину, я опомнился. Счастливое мгновение улетело навсегда. Она заботливо усадила меня рядом с собой, бросила на заднее сиденье мой скудный багаж. Впрочем, какой багаж – несколько детективных романов, да две-три коробки шоколадных конфет, принесенных сослуживцами.
– Дома тебя ждет большая почта, – сказала она, когда машина покатила по выщербленному асфальту. – Я нарочно ничего не приносила, тебе нужен был покой.
– И только?
– Ну, не только. – Она еле заметно покраснела. – Пришел сигнал твоей новой книги. Хотела сделать тебе сюрприз, да уж ладно... У меня и подарка-то нет.
Моя книга об энзимах. Сейчас мне это было совершенно безразлично. Хотя в ней необыкновенная жизнь кое-где соприкасалась с обыкновеннейшей химией.
– Ты не рад? – спросила она, не отрывая взгляда от дороги.
– Ни капельки, – неохотно ответил я. – И хочу тебе сказать, пока не поздно. Отныне я никакой не профессор. Я
снова становлюсь самым обычным учеником. Пока не научусь понимать это. Если вообще пойму когда-нибудь.
И тогда случилось то, что мне и во сне не могло присниться. Она вдруг отпустила руль, схватила мою руку и поцеловала ее. Я ясно видел, как правое колесо рванулось к высокому гранитному парапету. Но даже не вздрогнул.
Ударом больше, ударом меньше – кто из нас знает, что ему нужно в этом мире? Но в последний момент она ловко повернула руль и погнала машину по прямой пустынной улице.
РАССКАЗЫ
МОЙ ОТЕЦ
1
Он встает раньше меня и всегда успевает первый занять ванную. Я сразу угадываю, пил ли он накануне, потому что тогда он урчит сквозь зубы бесконечные, бессвязные мелодии. Стены ванной обладают каким-то особым резонансом, и вся она начинает гудеть, как раковина. Он распевает до тех пор, пока не закашляется. Кашляет он долго, с надрывом, так что все вокруг содрогается. Хорошенько обхаркав зеркало и стены и утихомирившись наконец, он намыливает настоящим «Пальмоливом» свои гладкие, пухлые щеки.
На душе у меня было тоскливо. Я выбрался из постели и побрел на кухню. Цана, по обыкновению, даже не взглянула на меня. Но сегодня мне показалось, что она чем-то взвинчена, потому что ее костлявое лицо пошло багровыми пятнами. Когда я был маленький, мне частенько доставались от нее подзатыльники, и теперь она, наверное, страдала от того, что уже не могла дотянуться до моей тощей шеи. Но я, забыв про осторожность, присел на лавку, и мы с ней почти сравнялись ростом. Она, тотчас зашипев, как разъяренная кошка, подскочила ко мне, но замахнуться не посмела.
– Это ты насикал в умывальник? – спросила она в упор, сверкая своими зеленоватыми глазами.
Вот оно в чем дело!.. Я ухмыльнулся.
– Интересно, как ты догадалась? – спросил я.
– Сразу видно...
– Значит, он здорово напился! – подумал я вслух. –
Забыл даже кран открыть.
