Глаза у нее так засверкали, что мне стало страшно.
– Будь я твоим отцом, я бы вытолкала тебя в шею, –
рявкнула она басом. – В кого ты уродился!
– Во всяком случае, не в тебя, – злорадно ответил я.
Это было более чем очевидно. Сухопарая, состоящая в основном из лицевых костей женщина не доставала мне даже до плеча. Тем не менее она, как старшая сестра отца, приходилась мне теткой. Цана не жила у нас, а только работала по дому до обеда. Каждый день, ровно в двенадцать, за ней заходил муж – банщик, тихий, робкий человек, почти без растительности на лице. Он молча жевал что-нибудь оставшееся с вечера, потом, как щенок, забивался в угол. Незадолго до прихода отца они шли домой.
— Мы, горцы, народ чистоплотный, – говорила Цана, проворно снуя по кухне. – Хоть и бедняками были, с виду никто бы не сказал. . Твой отец был самым опрятным мальчиком во всем городе.
— Он и теперь пижон, – заметил я.
Она снова обернулась и гневно поглядела на меня:
— Об отце так не говорят!.. Кто отца не уважает, тот не человек!
Я вовремя сообразил, что не стоит сейчас раздражать ее, и замолчал. Да и спорить с ней опасно – того и гляди, засыплет старомодными сентенциями. Не дождавшись ответа, Цана махнула презрительно рукой и продолжала ворчать, не глядя на меня:
— Не знаю, куда идет мир, но не к добру. Такие, как ты, никакого общества не построят. . Никакого!
— А я и не напрашиваюсь в строители.
— Вот и хорошо, – сердито отрезала она. – Иначе пиши пропало. .
— Яйца всмятку? – дипломатично спросил я.
Она принесла поджаренный на решетке хлеб. Как бы то ни было, но эта кикимора заботилась обо мне больше всех на свете.
— Слушай, ты мне не дашь три лева? – спросил я немного погодя.
Она помедлила с ответом.
— Ты не вернул мне еще тех двух.
— Ничего, я отдам все сразу.
Она знала, что я всегда плачу долги. Цана была моим единственным кредитором, и я возвращал ей все до последней стотинки, помня, что в трудную минуту она меня выручит. Отсчитывая деньги, она обычно хмурилась, ворчала себе под нос, но я знал, что дает она мне их от чистого сердца.
— Ладно! – сказала она.
Первая часть моего плана удалась. Но вторая наверняка сорвется, потому что зависит не от Цаны, а от отца. Немного погодя он вошел в кухню и, как обычно, ни с кем не здороваясь, плюхнулся на свое место. Лицо и даже глаза у него были красные, но тем не менее он казался свежим, как огурчик, и в недурном настроении. В отличие от меня он после пьянки всегда свежеет, морщинки разглаживаются и в глазах появляется почти человеческое выражение. Как и все коротышки, он выглядит моложе своих лет, в его шевелюре не найдешь седого волоса. Всего с месяц назад я обнаружил, что секрет не только в его здоровой горской натуре. Время от времени он прохаживался по вискам маленькой щеточкой, смоченной чернильной жидкостью. Я, конечно, быстренько спустил и то, и другое в унитаз, но он обзавелся новыми. Я отправил их туда же, но он хамски обрушился на Цану, и мне пришлось отступить. Не стоило подводить бедную женщину.
Цана молча подала завтрак и отцу. Он так и не удосужился взглянуть на меня, будто меня не было ни в комнате, ни вообще на свете. Он энергично заработал своими здоровыми челюстями, желваки на скулах прыгали, как живые. Лицевые мускулы у него хорошо развиты, и лицо всегда напряженное, как у человека, который вот-вот раскашляется. Зато взгляд у него отсутствующий, вернее, не отсутствующий, а лишенный выражения. Все же я думаю, что он лишь напускает на себя такой вид, потому что по природе он далеко не спокойный и тем более не хладнокровный человек.
— А кто это Лопе де Вега? – вдруг спросил отец. – Путешественник?
— Нет. . Путешественник – Васко да Гама, – ответил я.
– А тот – знаменитый писатель.
— Что же он написал?
— Много всякой всячины, – усмехнулся я. – В том числе около двух тысяч пьес.
— Ты это серьезно? – спросил он.
— Вполне серьезно.
Он немного подумал и пробормотал:
— Надо полагать, что тогда за них платили не так, как теперь. .
— Это ты правильно полагаешь, – заметил я. – Иначе он написал бы лишь несколько, и притом отвратных.
Но отец мой никогда не поддается на словесные провокации, и теперь он просто замолчал, будто ничего не слышал. Подцепив ножом огромный кусок масла, он стал точными движениями размазывать его по ломтю хлеба. Его прожорливость всегда раздражала меня.
— Послушай, тебе не следовало бы злоупотреблять маслом и яйцами, – сказал я равнодушным тоном. – Возраст уже не тот.
Я знал, что всякий намек на возраст выводит его из себя.
— Почему? – сухо спросил он.
— Сплошной холестерин!. Засоришь мозги!
— Выдумки врачей, – уверенно отпарировал он.
— Вот именно! – поддакнула Цана у него за спиной.
Но отец даже не взглянул на нее. Он никогда не удостаивает ее взглядом. И, чтобы подтвердить свои слова, энергично навалился на бутерброд. Пережевывая кусок, он как будто успел что-то обдумать и добавил таким же уверенным тоном:
— По-моему, не цивилизация создала масло. . Наоборот
– масло создало цивилизацию.
Я с удивлением посмотрел на него – у него не было склонности к обобщениям.
– Ты думаешь?
