поэтому, как ни люблю я мать, я к ней не хожу. Это чувство живет во мне с той поры, когда она ушла от нас – теперь оно утихло, но затаилось, такое же страшное, как мысль о смерти. Ей этого никогда не понять, быть может, потому, что она не одинока и живет не для себя. И сейчас на ее лице лишь чудесное спокойствие и нежность, – конечно, она меня любит, но не понимает, иначе от ее спокойствия не осталось бы и следа.
Я оглянулся и сел на ближайший стул.
– Нет, не сюда, – сказала она.
– Почему, мама?
– Здесь тебе будет удобнее.
– Хорошо, – сказал я и перебрался на кресло.
Стоя спиной ко мне, она легким движением отодвинула стекло серванта.
– Хочешь рюмочку вишневки?
– Да, хотя... не найдется ли коньячку?
– Хорошо, – сказала она.
От коньяка, конечно, боль станет резче, но зато, быть может, скорее утихнет.
– Ты купила телевизор, мама?
– Да, наконец, – сказала она и впервые улыбнулась.
–Эта рюмка не маловата?
– Маловата, но что поделаешь, – ответил я. – Ты оставь бутылку на столе.
Она испытующе оглядела меня.
– А ты не начал пить?
– Нет, это мне не грозит...
– И не надо, – спокойно сказала она. –Ты пошел в наш род. А у нас никто не пьет, нашим это идет во вред...
– Коньяк болгарский? – спросил я.
– Нет, – ответила она. – Петр привез с ярмарки. .
Петр – ее муж, но она очень редко поминает его при мне. Я налил себе вторую рюмку. На ее лице не отразилось ни протеста, ни сомнения. Она уселась напротив и сложила руки на груди.
– Прежде всего я хочу сказать, зачем я тебя позвала, –
начала она. – Повод, во всяком случае, приятный для тебя. .
Новость оказалась потрясающая. Десять лет тому назад они с моим отцом, каждый по отдельности, застраховались на десять тысяч левов. Согласно условиям полиса, я мог бы получить деньги в случае смерти кого-либо из них. Сейчас, поскольку они пережили оговоренный срок, сумма, естественно, перечислялась на их имя. Но дело было не только в этом.
– Теперь эти деньги и мои и не мои, – сказала она. –
Ведь я предназначала их тебе. . Поэтому я положила их на сберкнижку на твое имя...
Она вынула из ящика стола тоненькую красную книжицу и протянула ее мне. Окончательно растерявшись, я раскрыл ее. Кроме моего имени, там значился вклад на тысячу левов новыми деньгами.
– Это значит, что я, когда захочу, могу брать деньги?
Так?
– Именно так, глупенький, – сказала она и погладила меня по голове, – только не растранжирь их одним махом. .
Тебе уже двадцать лет. . Пора чувствовать себя самостоятельным. . А какая может быть самостоятельность, если на самые пустяковые расходы приходится просить. .
Я призадумался.
– Сказать ему про эти деньги? – смущенно спросил я.
– По-моему, надо, – спокойно ответила она.
– А почему, собственно, надо? – возразил я. – Почему он ничего не сказал мне о своей страховке?
– Ты хочешь спросить, почему и он не отдал тебе деньги? – усмехнулась она. – Это совсем другое дело – ведь он тебя содержит.
– Да, но мог хотя бы сказать, – упорствовал я.
– Будто ты его не знаешь, – сказала она. – Что он молчал, это не важно.. Вот если б он дал тебе хоть часть денег...
Она умолкла и задумалась – как мне показалось, совсем о другом. Я воспользовался моментом и налил себе третью рюмку.
— Ты видишься с Лили? – вдруг спросила она.
Лили была ее падчерица.
– Да, иногда... Почему ты спрашиваешь?
Она явно колебалась, сказать мне или нет.
– С этой девочкой что-то неладное, – озабоченно сказала она. – С некоторых пор ходит сама не своя. . И в университете дела пошли не важно. .
Я тоже призадумался, но в голову мне ничего не приходило.
– Порасспрошу ее, – сказал я наконец. – Хорошо?
– Хорошо, – сказала она. – Но только поделикатней. .
2
Они сидели за своим излюбленным столиком за голубой шторой, у витрины. Когда я подсел к ним, из всех троих на меня посмотрела только Бистра. На миг мне показалось, что ее взгляд, острый и проницательный, пронзил меня, как вращающаяся с бешеной скоростью бормашина. Я не раз поражался ее отнюдь не девичьей способности молниеносно высверливать тебя взглядом, а затем часами ковыряться во взятой пробе.
— Что с тобой? – спросила она с интересом.
— Ничего, Пепи, – равнодушно ответил я.
Но она, конечно, не поверила и еще долго тайком изучала меня из-под приспущенных ресниц. Правда, в кармане у меня лежало двадцать новехоньких пятилевовых банкнот, но неужели это могло как-то отразиться на моем виде?
Внешность у Бистры обманчивая – не девушка, а сущий воробышек – до того она хрупка и миниатюрна. Но лицо у нее энергичное и даже не слишком привлекательное – она похожа на очаровательную маленькую старушку. Иногда она позволяет мне ткнуться носом ей за ухо, и это самое большее, что доступно мне в этом мире.
— Хочешь выпить? – спросил я. – Чего-нибудь хорошего?
— Здесь нет ничего хорошего, – ответила она.
— Но все же...
— Ты раздобыл деньги?
— Нам хватит, – ответил я.
— Украл! – убежденно воскликнула она. – Убил, как
Раскольников, какую-нибудь старуху... Как ты вошел, я сразу почувствовала, что у тебя совесть нечиста.
