– А как же?. Где, по-твоему, родились самые великие умы? Например, Гете?. Или Шекспир?. В странах, где без сливочного масла не садятся за стол!
– Во всяком случае, ни в Дании, ни в Швейцарии пока что не родился ни один, – возразил я.
– Вряд ли!.. – усомнился он.
– Припомни и сразу согласишься.
Он снова замолчал. Конечно, откуда было ему припоминать!
– Послушай, папа, ты не дашь мне сегодня на вечер машину? – спросил я, когда мы вышли в прихожую.
– Зачем тебе?
– Прокатимся с приятелем в «Копыто».
В это время он надевал плащ, и мне не было видно его лица. Но, когда он обернулся, оно не предвещало ничего доброго.
– Напьетесь там, и свалишь ее в пропасть! – сердито пробурчал он.
Ответ был вполне в его духе – он даже не подумал, что вместе с машиной свалимся и мы.
– Я не буду пить.
– Кто тебя знает, – нахмурился он.
– Обещаю тебе, что не буду пить...
– Я отлично знаю, чего стоят обещания теперешней молодежи! – резко возразил он.
– Я говорю не о теперешней молодежи, а о себе, – ответил я. – Неужели я не твой сын?
До чего хорошо изучил я этого человека, который считает себя неразрешимой загадкой и на этом строит все свои расчеты! Он призадумался, но выражение лица его смягчилось. Как бы там ни было, но свое он никогда не признает плохим.
– Слушай, мой мальчик, дело в том, что сегодня вечером она мне самому нужна, – миролюбиво сказал он. – Мне надо съездить за город с иностранцами...
– Если по службе, почему тебе не взять служебную машину?
– А ты не учи меня, что делать! – строго отрезал он.
–Завтра дам тебе машину.
– Хорошо, – уныло ответил я.
Вечно это окаянное «завтра». . Завтра – это уже не сегодня, – таков наш девиз. Правда, его придумал Страхил, которого мы потом выперли из компании, но девиз остался.
– А что там хорошего, в этом «Копыте»? – спросил отец.
— Ничего особенного.. Играет, польский оркестр. И, кроме бара, это единственное место, где танцуют твист.
— Экая важность! – презрительно бросил отец.
Он бережно надел шляпу и подошел к зеркалу. В его взгляде промелькнуло человеческое выражение. То, что он увидел в зеркале, вероятно, вполне удовлетворило его.
Легко повернувшись на каблуке, он, не сказав больше ни слова, вышел.
Я тяжело вздохнул и пошел к нему в кабинет. Это немного старомодный, но добротный и красивый кабинет палисандрового дерева, обставленный еще, наверное, до войны, когда отец был кем-то вроде курьера адвокатской конторы. Книжный шкаф, доходящий до самого потолка, уставлен журналами и книгами по его специальности. В
последнее время он снова стал понемногу читать, но вряд ли это пойдет ему на пользу. Да и сам он, видимо, не слишком верит в оружие, которым другие владеют так умело, потому что большая часть книг разрезана лишь на первых страницах. Справа от шкафа висит чудесная старая картина Данаила Дечева. Когда-то они были друзьями, хоть мне и неясно, что у них могло быть общего. Я сел в мягкое кресло за письменным столом и удобно развалился. Что влечет меня в его кабинет, почему я сажусь в его кресло, за его стол? Почему роюсь в ящиках стола? Надо бы это проанализировать. Нет, лучше не надо – это как-то свяжет меня с ним. Ясно – раз так, значит, надо разобраться. Но по утрам мысль у меня работает вяло, и сейчас мне было не до анализа.
В левых ящиках не было ничего интересного. Но в среднем я нашел запасной ключ к машине и весьма изящную эмалированную дамскую зажигалку. Наверное, подарок вчерашних иностранцев. Утром он в кабинет не заглядывал. А вечером был здорово пьян и теперь может подумать, что зажигалку где-то обронил. Я попридержу ее несколько дней, и если он не хватится, подарю Бистре.
Вместе с ключом я сунул зажигалку в карман. Правые ящики заперты – там он хранит свои самые секретные вещи. Замки, правда, ерундовые. Будь Страхил с нами, он открыл бы их за полминуты. Но зато потом растрепал бы об этом по всему городу.
Телефон прозвонил так внезапно и резко, что я вздрогнул. Я взял трубку.
– Слушаю.
– Это ты, Евгений? – прозвучал слегка приглушенный, но ясный и мелодичный голос.
– Да, это я, мама...
Голос звучит тысячами крохотных, как колибри, колокольчиков.
– Отец дома?
– Ушел на работу.
– Пожалуй, так даже лучше, – ответила она, чуть подумав. – А ты сейчас свободен?
– Свободен, мама...
– Тогда приезжай, пожалуйста, ко мне. .
– Почему ты не в институте? – с тревогой спросил я. –
Ты не больна?
– Нет, нет... У меня отпуск...
– Хорошо, сейчас приеду, – ответил я.
Я положил трубку и глубоко вздохнул. Немного погодя, склонившись, чтобы дать ей поцеловать себя в щеку, я увидел ее блестящие, спокойные и нежные глаза. Исчезло воспоминание о колокольчиках; не осталось ничего, кроме смутной боли, которую я испытываю лишь в этом доме. И
