– Да зачем тебе меня спрашивать! Ты сам знаешь, как сделать всё, чтобы тебя не смогли не заметить! Ведешь себя как чокнутый!
– Это не я чокнутый, – немедленно возразил Науэль. – Это ты психованная, тормознутая, нудящая зануда.
– Что? – оскорбилась я. – Я психованная? Ты бы видел… видел хотя бы свои танцы!
– Я их видел, – спокойно сказал Науэль. – По телеку. Обычно их сопровождает комментарий: «Посмотрите-ка, что наш мальчик опять вытворяет».
Я мучительно застонала.
– Правда, ты слишком цепляешься ко всему, – сказал Науэль. – И перестань озираться.
– Такое ощущение, что уже весь город осведомлен о нашем присутствии. Дело не только в том, что я зануда. Я беспокоюсь о тебе, нас обоих.
– Что тебя реально беспокоит – я выставляю себя дураком, а ты, находясь рядом со мной, сама выглядишь как идиотка, и это наблюдают официантка и какие-то прохожие, чье мнение для тебя, конечно, является решающим.
– Мы в бегах! Мы не должны светиться!
– Ну да, этот мальчик уже зачитывает кшаанцам номер своего счета, чтобы они перевели ему плату за ценные сведения. Шпионов и преследователей вокруг – толпы, – Науэль широко расставил руки.
Как раз в этот момент вокруг не было ни души. Мрачноватая длинная улица. Только ветер гонял с места на место шуршащие конфетные обертки.
– Но нельзя же вести себя так ненормально, – все еще слабо сопротивлялась я.
– Почему нет?
Я не нашлась с ответом. Он всегда легко побеждает меня. Это раздражает. Нет, доводит до бешенства.
– Это мое гребаное право, – произнес Науэль, надавливая на слова.
– Ты слушаешь отвратительную музыку! – закричала я, уже не зная, чем зацепить его.
Науэль выставил вперед ладони, отгораживаясь от меня.
– Давай не будем кричать друг на друга. Сначала я выскажусь, потом ты.
Я обреченно кивнула.
– Предпочитаемая мною музыка может быть сколь угодно бездарной, но это мое право ее слушать. Также как и танцевать на улицах. И приставать к парням. И не быть любезным, если мне не хочется. Не станет неожиданностью, если за мои проделки кто-нибудь даст мне по шее, однако твои нравоучения я выслушивать не обязан, и тем более не обязан тебе подчиняться. Тебе, в свою очередь, позволено жить так, как ты живешь – словно за тобой все время наблюдает огромный осуждающий глаз; постоянно сравнивая себя с шаблоном хорошей девочки, которой и в природе не существует. Твое дело. У тебя, разумеется, есть право иметь мнение обо мне, а у меня есть право плевать на твое мнение, ясно?
– Ясно, – я сжала губы.
Науэль изящным движением заправил прядь волос за ухо.
– Мне тоже в тебе многое не нравится, но я же не указываю на это каждые три минуты, – сказал он почти примирительно. – Просто мы совсем разные. И наше основное различие, Аннаделла: я веду себя так, как я себя веду, как
– А ты не ведешь себя как ты. Ты ведешь себя как наркоман, как псих, как испорченный маленький мальчик.
Науэль осклабился.
– Я и то, и другое, и третье.
Я была рассержена, но огонь, разгоревшийся во мне, скорее леденил, чем обжигал.
– Ввязался в скверную историю и вместо того, чтобы драпать, как все нормальные люди в таких случаях делают, глотаешь таблетки горстями и слоняешься по округе, раздуваясь от самомнения и убежденности, что ты сможешь во всем разобраться! А это не вечеринка с загадками, идиот, тебя и грохнуть могут!
– Я не идиот, Анна, – сказал Науэль тихо. – Мне просто все равно, что я получу в итоге – бесплатный коктейль или пулю в лоб. Для меня это всё как раз таки вечеринка, и мне достаточно весело, чтобы немного подзадержаться, но и не настолько, чтобы жалеть, когда настанет время уходить. По правде, главное, что меня напрягает – это твое присутствие. Тебя не должно быть здесь, ты не соответствуешь обстановке, и неудивительно, что ты недовольна. Но эта роль вечно пилящей жены, что ты приняла на себя, вызывает у меня недоумение. Неужели ты забыла о том, что я дал тебе понять с самого начала, и что ты хорошо помнила все эти годы: мы сами по себе. Даже когда мы вместе, ты – сама по себе, я – сам по себе. Просто иногда мы идем рядом.
Он как будто ударил меня прямо в сердце. Я почувствовала боль, но мое лицо ничего не выразило. Я достала сигарету, прикурила. Руки не дрожали. Затянувшись, посмотрела в выдыхаемый дым, как будто в нем мне могло явиться что-то утешительное.
– Ты меня раздражаешь, – сказала я механическим голосом.
– Ты меня тоже, – сообщил Науэль и вдруг лучезарно улыбнулся. – Эмоциональный мусор выброшен. Правда, ощущаешь себя лучше?
Если «ощущать себя лучше» означает быть расстроенной больше, чем обозленной, тогда да.
– Наверное.
– Не надо таких глаз, – мягко попросил Науэль. – Я не хотел обижать тебя. Но нужно было внести ясность.
Я вздохнула, и как будто бы от сердца отлегло немного. Вот такая я – прямо как глупый щенок. Пни меня, потом погладь, я сразу все плохое забуду, дура набитая. Ненавижу себя.
