– Не знаю. Каждый раз, когда я пытался подсчитать, я засыпал, – вскочив на ограждение, Науэль пробежался по узкому металлическому бортику. Я замерла, наблюдая за ним. Хотя мозг Науэля пребывал в состоянии интоксикации, это не отразилось на его движениях – быстрых, ловких шагах след в след. – В любом случае оставшегося у меня времени хватит для хорошей предсмертной вечеринки, – он хихикнул и слегка развел руки для поддержания равновесия. – Предсмертная вечеринка. На слух очень привлекательно.
– Науэль, меня в дрожь бросает, когда ты говоришь о смерти.
Неопределенно пожав плечами, он спрыгнул на асфальт.
– Знай ты, что я думаю о жизни, тебя бы трясло, будто током дернуло. Ох, – он потер спину. – У меня позвоночник раскалывается от сидения за рулем. А уж задница…
– Самое печальное, что это меньшая из твоих проблем.
– Аннаделла, не занудствуй.
– Ты должен перестать принимать стимуляторы и просто поспать.
– Если бы это было так легко. Порой я по двое суток могу ходить, сшибая все углы, прежде чем упаду замертво.
– Бессонница?
– Или вампиризм, может быть.
– Давно у тебя так?
– Многолетняя проблема. Хотя я всегда найду, чем заняться ночью.
– И что ты делаешь обычно?
– Читаю. Или иду куда-нибудь.
Я представила Науэля в постели, в окружении книг, разложенных по одеялу. Этот образ не сочетался с тем, который Науэль являл общественности – он любил подчеркивать свою вопиющую невежественность, хотя и жалил нещадно каждого, кто решится указать на нее.
Науэль пританцовывал на асфальте. До меня доносились отдельные слова песни, звучащей в его наушниках: сердце, любовь, кровь. Обычный набор.
– А чем это может быть вызвано? Ты обращался к врачу?
– Ты о чтении? Умнею, наверное. Вообще, меня тоже беспокоит, надо бы обратиться.
– Не кривляйся. Я по поводу сна.
Науэль подпрыгнул, размахивая руками. Выглядело как движение из танцулек какой-нибудь девчачьей группы. Наверное, оттуда и было позаимствовано.
– Никаких физиологических нарушений не нашли.
– Это что, нервное?
– Как ты думаешь, я смогу перепрыгнуть через эту лужу? – озабоченно спросил Науэль.
– Да, это нервное, – ответила я сама себе.
Науэль разбежался и прыгнул, легко преодолев расстояние метра в три.
– Вот видишь, а ты говорила, что не перепрыгну, – довольно изрек он.
– Ничего я не говорила.
Науэль послал мне хитренький взгляд и задвигался под новую песенку. Я заозиралась.
– Добро пожаловать в клуб «мне стыдно с ним на улице», – поздравил Науэль и предложил: – Пошли поищем где-нибудь автомат с едой. Я покажу тебе, как умею тырить шоколадки. Или, если хочешь, можем просто побегать.
Да, хотелось бежать – прочь от него. Такое желание, несомненно, возникло бы у любого трезвого, пребывающего в сознании, психически здорового человека, находящегося в компании Науэля, развязно танцующего под едва слышную, но все равно повергающую в ужас музыку. Если нас арестуют, это будет далеко не худший исход.
Я отвела взгляд, как будто игнорирование проблемы могло избавить меня от нее. Улица самая непримечательная, посмотреть не на что. Все тот же асфальт, и синие урны, и раздавленные сигаретные пачки, и металлический забор, над которым нависают растерявшие почти всю листву ветки – как и в Льеде, как везде. Другие города уже не представляли для меня интереса. Вот если бы из страны выбраться… Я хотела к морю. Чтобы ярко светило солнце. Надоела осень. Да все надоело! Уже несколько часов я пребывала в состоянии неугасающего раздражения, воспринимая наш приезд в этот город как действие заведомо бессмысленное. Вот скажите мне, что мы тут делаем?
– Хуйней страдаем, – произнесла я вслух.
– Познакомься с моей мамой, – подпел Науэль, и я вдруг зарычала:
– Перестань, немедленно прекрати!
– Что? – удивился Науэль.
Подскочив к нему, я сорвала с него наушники и сунула их ему в карман, подавив стремление швырнуть на тротуар и растоптать.
– Нет уж, ты не будешь веселиться, прыгая по дорожке и слушая всякое дерьмо! Если ты притащил меня сюда, то, пожалуйста, вперед, ищи невесть кого невесть где, как намеревался!
Науэль округлил глаза.
– Ну знаешь ли, ты…
Где-то поблизости с грохотом распахнулась дверь, мимо нас прошмыгнул щуплый подросток, и Науэль замолчал. Дверь закрывалась медленно, с противным скрипом, сквозь который доносился шум работающего телевизора. Мы одновременно повернулись на звук. Маленькое кафе, лампочки на вывеске которого светили уже сейчас, разгоняя серость пасмурного дня.
– Слышишь? – Науэль поднял руку. – Это Янис, – и прошмыгнул внутрь.
В кафе почти не было посетителей, но телевизор орал во всю мочь. На экране я увидела Яниса, режиссера «Бинго», известного за свои в различной степени скандальные творения на злободневные темы. Непринужденно расположившись в кожаном кресле, Янис изображал из себя простого парня, превратившегося в культ лишь по причине подаренного судьбой невероятного таланта, а вовсе не потому, что он этого добивался или даже хотел.
– Так ему и не позвонил, – вспомнил Науэль.
