[1] Король Альберт Мудрый считал справедливое правосудие залогом спокойствия в государстве и потому уровнял перед судом и лордов и простолюдин. Правда в категорию свободных людей так и не вошли крестьяне, а также не вистфальские народы, присоединенные к их королевству.
— И к чему это все? — недовольно прокряхтел Никос, смотря в стоящее перед ним старинное зеркало, в то время как слуга боязливо застегивал на короле старомодный, сильно изношенный мундир.
— Ваше величество, ровно сорок один год назад вы стали королем Вистфалии, и ваши старые преданные друзья мечтают поздравить вас с этим, — ответил монарху его вечный спутник граф де Дэлеван. — Не отказывайте им в который раз в этом, ваше величество.
-О новых привилегиях они мечтают, -проворчал король, — до преданности никому дела нет. Предатель на предателе, куда ни глянь.
— Не будьте так категоричны, ваше величество, -улыбнулся главный ляонджа. — Предателей всего лишь жалкая горстка; не отказывать же из-за них в доверии тем, кто всю жизнь был искренне верен вам.
Никос лишь недовольно фыркнул в ответ.
Раздался треск, слуга слишком сильно потянул за одну из пуговиц на старом мундире короля, оторвав ее.
-Тупица! — выругался Никос, влепив слуге пощечину. И, повернувшись к графу, недовольно прокряхтел: — Что за портные нынче пошли, ни вкуса, ни умения! Вот и приходится донашивать старье, словно я не король, а нищий!
Главный ляонджа вздохнул, ничего не ответив все еще ворчащему что-то себе нос монарху.
Вдруг в голове Никоса промелькнула мысль, вызвавшая на его давно забывшем радость лице легкую, еле заметную улыбку, какая бывает у стариков, вспоминающих давно минувшие счастливые моменты своей молодости.
— А Николо сегодня прибудет? Сколько уже лет утекло с нашей последней встречи, — перестав ворчать, с нехарактерным для него оживлением произнес король.
Граф потупил глаза.
— Ваше величество, не хотели вас огорчать, но лорд де Пантель уже несколько лет как отправился в Звездные чертоги Акилина…
Загоревшийся минуту назад огонек в глазах короля снова погас, и его лицо сделалось еще более сморщенным и безжизненным.
— Почему не позвали меня с ним проститься? Ладно, они, –Никос куда-то неопределенно махнул рукой. — Но ты, Герман. — с досадой прокряхтел он.
— Ваше величество, — главный ляонджа замялся, — лорд де Пантель в последние годы жизни был несколько не в себе и в припадке безумия спалил себя вместе со своим имением. Его детям было стыдно принимать вас на пепелище.
— Несправедливо, что такие достойные люди так ужасно заканчивают свою жизнь, — проворчал король.
— Не каждому человеку, ваше величество, пробывшему несколько лет в Аквомории, удается сохранить рассудок, а лорду де Пантелю удалось прожить долгую и достойную жизнь, — не поднимая глаз, ответил главный ляонджа.
— Ты, как всегда прав, Герман, — с легкими нотками грусти в голосе прокряхтел Никос и, тяжело вздохнув, добавил: — преступления моего братца будут преследовать меня до конца жизни.
— Главное, ваше величество, что вы сумели эти преступления прекратить, — ответил главный ляонджа, а в его ярко-синих глазах промелькнула легкая усмешка.
Недолгое, полное драматических событий и искалеченных судеб правление Карла II Жестокого было названо современниками «зловещим маскарадом». Королевский дворец не знал тишины: музыка и танцы не затихали ни на минуту, заставляя плясать до изнеможения являющихся сюда в карнавальных масках аристократов.
В то время как сам Карл разгуливал среди танцующих в отделанной черными перьями маске коршуна, мрачно смотря исподлобья на подданных, словно зловещая птица, высматривающая свою жертву.
И стоило только показаться мнительному монарху, что кто-то перешептывается, говоря гадости за его спиной, незавидная участь ждала этого человека. Стражники Карла бесшумно, словно тени, выхватывали нужного им аристократа, чтобы замучить его до смерти в подземельях дворца. А тем временем наверху, заглушая стоны умирающих, продолжалось веселье.
Отрезанные языки несчастных вывешивались над дворцовыми воротами, напоминая каждому, что бывает с тем, кто сквернословит в адрес короля. Эта ужасная участь постигла многих, ни в чем неповинных людей, в том числе и старого лорда де Пантеля, чье тело, как позже говорили современники, было настолько изуродовано людьми монарха, что его не могли опознать даже те, кто был знаком с ним всю жизнь…
Какой-то человек в сверкающей от горящих в зале свечей золотой маске льва, возник на пути короля, преградив ему дорогу.
— Я не буду шептать гадости за твоей спиной, я скажу тебе в лицо, Карл, ты трус и подлец! Только такое ничтожество, как ты, могло замучить до смерти ни в чем не повинного старика! — прокричал Николо, сдернув с короля маску коршуна, оголив побледневшее от испуга лицо монарха.
Не прекращавшая играть ни на секунду музыка внезапно стихла, и замершие в оцепенении аристократы с интересом наблюдали эту сцену.
Грозный Карл, словно ребенок, что-то невразумительно промямлил себе под нос, все еще стоя с белым восковым лицом.