Но однажды нечто романообразное ни с того ни с сего приключилось вдруг и с Афанасьевым (к тому времени они с Сергеем Блиновым уже учились в СМИ). Однажды зимой я обнаружила в нашем почтовом ящике письмо от него. Написанное без единой помарки мелким каллиграфическим почерком, оно оказалось длинным и, несмотря на каллиграфию, довольно сбивчивым и путаным. При первом беглом прочтении я поняла только одно: вроде как любит. Это была исповедь горячего сердца, которое растопило наконец свой ледяной панцирь. Из письма следовало, что весь Володин цинизм – это бравада, призванная скрыть стеснительность и неуверенность в себе… Таких писем было три.
Откуда взялся этот неожиданный порыв, я поняла позже, когда увидела рядом с ним здоровенную деваху, почти одного с ним роста, чем-то неуловимо напоминавшую Володину маму: в ней чувствовалось крепкое волевое начало.
По всей вероятности, Володя относился к тому типу мужчин, которые не сами выбирают, а выбирают их. Увидев, что однокурсница конкретно положила на него глаз, и прочитав в её взгляде неотвратимость судьбы, он, движимый инстинктом самосохранения, ринулся ко мне. Наверно, прежде чем отдаться конкретике, ему захотелось испытать эфемерную прелесть романтизма.
Ответить взаимностью на его вдруг прорвавшееся чувство я, конечно, не могла. С чего это вдруг после стольких лет равнодушного знакомства? Но пользу из его любви извлекла существенную: во-первых, он дал мне почитать «Наследника из Калькутты»; во-вторых, сделал для меня чертёж.
Толстенную книгу, полную захватывающих приключений, я проглотила с удовольствием. Из огромного числа действующих лиц запомнилось только имя злодея и интригана Джакомо Грелли (красиво звучит!). Лишь недавно узнала, что роман был написан в лагере одним из зэков.
Чертёж мне нужен был для того, чтобы не остаться на второй год по черчению. Готовальня у меня имелась, но заставить себя чертить я не могла: эта работа, трудоёмкая и хлопотная, казалась мне бессмысленной. Причиной моего отвращения к черчению могла быть и сама готовальня – она внушала мне ужас, потому что была краденая.
История её появления такова: вначале у меня была своя новая готовальня, за которую были заплачены немалые для нашего скудного семейного бюджета деньги. По привычке, приобретённой в предыдущей школе, перед уроком черчения я выложила на парту всё, что необходимо, и вышла в коридор погулять, пока кабинет проветривается. Войдя со звонком в класс, я нигде не обнаружила своей готовальни: ни на парте, ни под партой, ни в портфеле. Неприятно… Мою растерянность заметила Люда, та самая подруга, которая избавила меня от преследования злобной белобрысой девчонки…
Через две перемены она, очень довольная, подлетела ко мне: «Я её нашла!!» Вытащив руку из-за фартука, она протянула мне готовальню – о, ужас! Она была чужая!
-– Люда, но это же не моя! Неси её туда, откуда взяла! Зачем мне чужая готовальня? – переполошилась я.
-– Ещё чего?! Твою же украли! – урезонила меня Людка, засовывая готовальню в мой портфель.
Кошмар! Что прикажете делать?
Так у меня появилась чужая готовальня – вещь, на которую стыдно смотреть…
Что мне оставалось делать?
Как голодная пчела, я принялась собирать дань в виде чертежей с тех, кто не был ко мне равнодушен: прежде всего, конечно, с отца; Серёжа Блинов и Игорь Речицкий тоже внесли свой вклад в дело моего спасения. Но чертёж тушью, выполненный Афанасьевым Вовой, стоил того, чтобы заключить его в рамку под стекло, повесить на стену и любоваться им на досуге…
«Признавайся, Перкова, это же не ты чертила? Кто тебе чертит? Отец?» – пытался заглянуть в мои глаза преподаватель. Отведя взгляд в сторону и пожимая плечами, я роняла: «Сама чертила»…
Худо-бедно, но за год я имела хорошую отметку по черчению: четвёрку, а, может, и пятёрку – точно не помню.
Соседи по подъезду
В нашем подъезде на каждом этаже, кроме первого (там была аптека) жили ребята примерно нашего возраста: на втором – Тома Макаренко из Лёлькиного класса, на третьем – Таня Лактионова и Лёка, на четвёртом – мы, на пятом – Сергей Блинов.
Прямо под нами жил вдвоём со своей мамой коренастый юноша Лёка, бело-розовый, с голубыми, прозрачно-водянистыми глазами навыкат. Его мама, с такими же, как у Лёки, глазами, в сыне души не чаяла, день деньской звучал на разные лады её призыв: «Лёка! Лёка!! Лёка!!!». Хороший, умный, добрый мальчик мог принадлежать только ей, его маме, и никому больше. К нам Лёка даже не приближался – всегда довольный, полный здоровья и благодушия, он, то с книгами, то с чертежной тубой, то с авоськой, проходил мимо нас, не забывая, однако, приветливо улыбнуться…
