Однажды осенью, а именно седьмого ноября, произошло печальное для меня событие. Придя с демонстрации домой, я захотела приобщить к народному гулянью своего заброшенного, но всё ещё любимого пупсика. Одев его потеплее в шерстяное бордовое пальтишко, прикрутив к ручке маленький красный шарик, сделанный из ошмётков лопнувшего шара, я пустила его на нитке через форточку погулять по карнизу. Гулял недолго мой дитюнчик: нитка оборвалась, и пупсик полетел и шлёпнулся на широкий карниз, который проходил под Лёкиными окнами…
Долго собиралась я с духом, но так и не посмела постучаться в чужую дверь с просьбой о пупсике – а вдруг откроет Лёкина мама!..
Это был мой последний пупсик, и с того дня мы с сестрой окончательно перестали играть в куклы…
В квартире напротив Лёкиной жила Таня Лактионова, красивая девочка с лицом барышни со старинной миниатюры. Из-за их двери часто доносились звуки фортепьяно: Таня занималась музыкой.
Её папа мне казался стариком с неподвижным, непроницаемым лицом. Выходя из дому, я думала: «Хоть бы не встретить его!» Почему? Потому что он никогда не отвечал на приветствие, возможно, был туг на ухо. Обычно Танин папа (он был каким-то начальником) бодро поднимался по лестнице, глядя прямо перед собой, при этом он всегда что-нибудь напевал или насвистывал. Услышав этот свист, я останавливалась и ждала, когда этажом ниже хлопнет дверь, чтобы в который раз не испытать чувство неловкости из-за моего повисшего в воздухе «здрассьте»…
Танина мама, Евгения Евгеньевна, высокая, с кроткими взглядом чёрных глаз, необыкновенно милая женщина, часто заходила к нашим соседям Шахматовым. Помню её синее платье, которое она носила дома, – такое же было у нашей мамы, но она надевала его только по праздникам.
У Евгении Евгеньевны была привычка складывать руки под грудью и потирать локти: болели суставы – видимо, её мучил артрит. Танин папа повёз жену лечиться куда-то на Кавказ. Возвратившись оттуда, она слегла окончательно: врачи, леча суставы, разрушили ей желудок.
Евгения Евгеньевна долго и мучительно умирала голодной смертью.
Летом, исхудавшая как тень, в зимнем пальто с отстёгнутым мехом, она выходила погулять. Пальто было статусным, габардиновым, его обязательным атрибутом был отстёгивающийся воротник из чернобурки, особый шик заключался в том, чтобы лисьи лапки болтались перед её же мордочкой. Такие пальто тёмно-синего цвета шили по единому шаблону, как офицерские шинели, они даже фасоном напоминали шинель: сзади от пояса шла глубокая встречная складка, но без разреза…
Всегда одна, без сопровождения, в пальто, болтающемся на ней, как на вешалке, Евгения Евгеньевна шла по залитой летним солнцем улице ни на кого не глядя, с трудом передвигая худые, как палки, ноги…
Хоронили её без музыки, без ковра, без сочувствующей публики – просто подогнали к подъезду грузовик, застелили днище кузова байковым одеялом, поставили обитый красным сатином закрытый гроб. За гробом быстрым шагом пошли три человека: Таня, её отец и приехавший из Ленинграда Танин старший брат Виталик…
Третий этаж жил обособленно и в нашу компанию не входил – остальные этажи составляли наш дружеский круг. Тамара Макаренко, одноклассница моей сестры, была больше моей подругой, чем Лёлькиной: мы с ней вместе ездили на пляж… Когда на Водной станции она распускала свою тёмно-русую, ниже пояса, волосок к волоску косу, чтобы просушить её на ветру, некоторые особи мужеска полу останавливались с открытыми ртами. Тома пошла в папу сложением, лицом и характером – рослая, крепкая, спокойная…
Папа занимал довольно высокую должность на КМК, всегда выглядел сосредоточенным, погружённым в свои производственные заботы. Всего один лишь раз мы видели его пьяным. Обычно он, поздоровавшись, проходил мимо, а тут остановился, на его широком лице сияла добродушная пьяная улыбка:
-– Молодёжь? Ну здравствуй, молодёжь! Рукавицу потрясёшь – посыплется молодёжь!…
Он немного постоял на площадке, но, не услышав ответа, стал подниматься по лестнице. Это было так неожиданно, что наши остряки-самоучки, которые не привыкли лазить в карман за словом, на этот раз остолбенели, потеряв дар речи. Потом, задним числом, мы много шутили и смеялись, вспоминая эту «рукавицу»…
По сравнению с мужем Томина мама, Татьяна Васильевна, выглядела маленькой, сухонькой женщиной с неизменной приветливой улыбкой на лице. Она не ходила на службу, но представить её в праздности было невозможно: вечные хлопоты по хозяйству. В их квартире, носящей отпечаток минимализма и винтажности, всегда царил идеальный порядок. В гостиной стоял хорошего дерева полированный стол без скатерти, вокруг – венские стулья с гнутыми спинками. В углу – туалетный столик с фигурными ножками (как он мне нравился!), на белой выбитой салфетке – пульверизатор в виде виноградной грозди и чудесный, фарфоровый, сине-красно-золотой китайский болванчик с качающейся головой. Над столиком нависало большое овальное зеркало, перед которым Тамара расчёсывала свои роскошные волосы.
