История отношений между Александром Блоком и женщинами — хорошая иллюстрация к тезису о невольном динамизме “Газали”. Первой и главной жертвой заблуждения на счет эротических способностей Блока стала его жена — Любовь Менделеева. Будучи еще невестой, она писала Блоку: “Вы навоображали про меня всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека с живой душой, и не заметили, проглядели.” Однако, обольстительное самовнушение возобладало у Любови Дмитриевны над женской интуицией, и они повенчались. Сразу после венца Блок уехал за границу, оставив молодую жену, надо полагать, в крайнем недоумении. Первое время жене еще удавалось вызвать у Блока что-то похожее на проявление чувственности, но, по ее собственным словам, скоро “и это немногое прекратилось”. С этого момента она, опять-таки по ее собственному выражению, стала не женой, не вдовой, не невестой и пробыла в таком странном состоянии до самой смерти поэта. Другим женщинам везло с Блоком не больше жены. По Петербургу даже ходила легенда, что две лучшие местные распутницы делали попытки соблазнить поэта, итог каждый раз оказывался для них неутешителен: проболтав с дамой всю ночь на всякого рода философско-литературные темы, он поднимался с дивана и со словами “Мадам, утро! Извозчик ждет!” выпроваживал искусительницу восвояси.
Литературоведение пыталось объяснить нестандартность поведения Блока изломанностью русской сексуальной идеологии начала века: с ее проповедью аскезы в миру, “белым браком”, “пажами”, замещавшими “рыцарей” при исполнении низменных супружеских обязанностей, и тому подобным бредом, действительно популярным тогда у нравственно, душевно и физически испорченной русской интеллигенции. Однако в случае с Блоком дело обстояло иначе. Натура всегда сильнее идеологии, и только совпадение их может создать некую иллюзию идеологической зависимости, но именно иллюзию — не более. Натура, сам “газальевский” порядок функций Блока предполагал большую фантазийность, затейливость, жесткость и черствость в любовных отношениях. И то что он спокойно смотрел на корчившуюся рядом жену, бестрепетно взирал на стоящую петербургской зимней ночью под окнами бывшую возлюбленную, говорит не о некой идеологической зависимости, а о том, что главные любовные функции его: Эмоция и Физика — были результативны, т. е. существовали исключительно для себя и никакого сопереживания по этим пластам от него ждать не приходилось.
Еще одна типичная для “Газали” черта характера: светлая печаль, сопутствующая ему с юности до гроба, апокалиптические ожидания, чувство конца, исчерпанности жизни. Прежде уже говорилось, что у 4-й Физики вообще ослаблено витальное начало, отсюда — и хроническая печаль. Но, обратим внимание, у “Газали” печаль эта светла и делает ее светлой сильный легкий дух 2-й Воли, заряженный на покойное, добродушное восприятие мира. Однако даже 2-я Воля “Газали” не в состоянии отменить присущую 4-й Физике тайную жажду катастроф, и сам Блок признавался в письме к Андрею Белому “Люблю гибель”.
Эта фраза многое объясняет. Блок, по его собственным словам, “безрадостный и темный инок”, конечно же, не мог не приветствовать все, что делало окружающий мир сродным с его внутренним трагедийным миром, все что вело к концу эту “недотыкомку” (как называл Блок жизнь). Поэтому в 4-й Физике, а не в неких приступах подлости у эталонного в своей порядочности поэта — тайна личности Блока, тайна его шокирующих проявлений радости при виде народных бедствий, войн и революций.
Вместе с тем, не всякий “Газали” и с собой и с окружающими столь откровенен в жадном ожидании катастроф (личных, общественных, космических). Любовь к гибели у этого типа прямо пропорциональна
