Последние годы, где-то 7–8 класс, я стал очень скованно чувствовать себя в классе. Я чувствовал, что у меня нет друга, и те одноклассники, к которым меня тянуло, на меня не обращали внимания, и я мучился. Чего только я не передумал. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что у меня никогда не было своего лица. Я всегда шел у кого-нибудь на поводу. И вообще у меня такое чувство, что я ничего не чувствую. Я не умею злиться, смеяться от души, я не умею! Я не могу или не умею дружить, а так хочется иметь друга!
Когда меня ругают, я совершенно не могу ничего сказать против. Я чувствую, что что-то во мне не так как надо. Во мне нет каких-то сил. Мне учительница по этике говорила, что наклонность к характеру передается по наследству от родителей. Тогда, может, я бесхарактерный от отца. Он давно с нами не живет, но мать говорила, что он был алкоголик и безвольный человек, а мать у меня сильная, с характером.
…Как жить дальше! С каждым днем становится все тяжелее и тяжелее”.
Такая вот исповедь. Своеобразный скорбный список мук 3-й Воли. Комментировать каждое слово письма сейчас нет смысла, о специфике психологии “мещанина” еще много придется говорить далее.
Ложь — самая ранняя и самая верная примета 3-й Воли. Не стану утверждать, что остальные Воли никогда не врут — случается, но только по большой нужде. Иначе дело обстоит у 3-й Воли. Она врет часто, автоматически, импульсивно, глупо, бессмысленно. Ложь для “мещанина” — универсальное орудие самозащиты и самоутверждения и потому обнажается при первой же мнимой или реальной угрозе, а равно при первой же возможности пустить пыль в глаза. 3-я Воля слишком ранима, слишком чувствительна к общественному мнению, чтобы не пытаться ложью оградить уязвленное ядро своей натуры. Если для “дворянина” людские оценки в состоянии лишь оцарапать поверхность его могучего существа, то для “мещанина” всякое мнение, положительное ли, отрицательное ли, вызывает сотрясение основ, волнует до глубины души, стимулируя ответную реакцию в виде импульсивного и обычно мало кого убеждающего вранья.
Притворство, лицедейство, а прямее сказать, лицемерие — неотъемлемая часть все той же склонности 3-й Воли ко лжи. “Мещанин” боится обнаружиться, раскрыться, предпочитая выглядеть кем-то, чаще человеком, более социально значимым, нежели быть самим собой. Достоевский писал: “Мы все стыдимся самих себя. Действительно, всякий из нас носит в себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое собственное лицо и, чуть в обществе, все русские люди тотчас же стараются поскорее и во что бы то ни стало показаться непременно чем-то другим, но только не тем, что он есть в самом деле, каждый спешит принять совсем другое лицо.”
3-я Воля — прирожденный актер театра, который лучше назвать не “социальным”, а “иерархическим”, потому что “мещанин” лицедействует не только в обществе, но и в семье.
“Мещанин” еще мягче и послушнее, нежели “дворянин”. Но податливость податливости рознь. Сравнивая 2-ю и 3-ю Воли, Ларошфуко очень верно замечал: “Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером, у остальных же кажущаяся мягкость — это чаще всего просто слабость, которая легко превращается в озлобленность”. Действительно, “мещанин” послушен, но не по своей воле и, тайно ненавидя насильников над своей волей, готов бесконечно копить обиды, при первой же возможности жестоко расплачиваясь за свою былую покорность. Так, юный Пол Маккартни после родительской порки, заявив о полном и окончательном раскаянии, пробирался в родительскую спальню и со словами “Вот вам!” “Вот вам!” обрывал кисею на занавесках. Двусмысленной покладистостью отличался русский царь Николай II; однажды он сделал такое характерное признание: “Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по-своему”. У русских царей это было родовой чертой: Александра I, прадеда Николая II, родные называли “кротким упрямцем”.
Чем ниже приходится сгибаться 3-й Воле, тем неожиданней и хлеще бывает выпрямление. Окружающие обычно характеризуют такое выпрямление как “предательство”, но, по большому счету, 3-я Воля никогда не предает, потому что никогда и никому до конца не принадлежит. Верность — удел либо очень сильных, либо безнадежно слабых людей. “Мещанин” занимает промежуточное положение и потому по самой сути своей не верен, хотя заверений и авансов на сей счет обычно дает с избытком.
Вспоминая Андрея Белого, Бердяев писал: “У этой очень яркой индивидуальности твердое ядро личности было утеряно, происходила диссоциация личности в самом его художественном творчестве. Это, между прочим, выражалось в его страшной неверности, в его склонности к предательству…
