Способность 3-й Воли к социальной мимикрии несравненна, и, не желая мучить читателя своим косноязычием, просто приведу в этой связи обширную, но исчерпывающую цитату из Гоголя.: “Надобно сказать, что у нас на Руси если не угнались еще кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали в умении обращаться. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же языком станет говорить и с миллионщиком и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед первым. У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять не так, как с тем, у которого их восемьсот, словом, хоть восходи до миллиона, все найдутся оттенки. Положим, например, существует канцелярия, не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии, положим, существует правитель канцелярии. Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, — да просто от страха и слова не выговоришь! — гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? просто бери кисть и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и остается Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какое и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку! “Да это не Иван Петрович”, — говоришь, глядя на него. — “Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький, тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется”. — Подходишь ближе, глядишь, точно Иван Петрович!”
Читая Гоголя, не станем торопиться с выводом, будто кастовость 3-й Воли касается только общественной жизни. Для “мещанина” иерархический принцип универсален. “Мещане”-философы создают системы по-Платоновски сложного соподчинения миров. “Мещане”-богословы расставляют по ранжиру духовные силы, святых и вероисповедания. “Мещане”-этнографы на фашистский лад присваивают разные чины расам и народам. Что касается “мещанина”-обывателя, то он, будучи очно или заочно согласен со всем, что постулирует кастовость в разных сферах бытия, стремится прежде всего, но одному ему ясным, но твердым приметам, утвердить строгую систему соподчинения в своей собственной семье.
Со стороны система “мещанского” фамильного чинопочитания выглядит иногда смешной, иногда пугающей. Например, Василий Розанов не разрешал домочадцам есть мясо из супа и поедал его в гордом одиночестве, а отец Достоевского, ложась днем спать, заставлял великовозрастных сыновей отгонять от лица своего мух. Однако, как бы там ни было, иерархия для “мещанина” — это едва ли не единственная твердь, на которую он с большей или меньшей уверенностью может опереться, что в условиях подвластной всем ветрам, постоянно и всем колеблемой психики 3-й Воли необычайно существенно.
Однако “мещанин” не был бы самим собой, если бы и по отношению к иерархии не выступал одновременно и хранителем, и колебателем ее. Та ниша, которую занимает 3-я Воля в прозреваемой ею иерархии — это клетка, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами удобствами и неудобствами; она — панцирь и тюрьма, щит и тиски. Табель о рангах не дает “мещанину” падать ниже положенного места, но он же не дает ему подняться выше его. Поэтому 3-я Воля — и хранитель, и колебатель чиноначалия. Разница в том, что чем ниже судьба помещает “мещанина”, тем более он колебатель, чем выше — тем более хранитель. Этим обстоятельством, кстати, можно объяснить эволюцию многих политических деятелей, начинавших свою карьеру крайними радикалами и заканчивавших ее крайними консерваторами.
Однако, по большому счету, всякий “мещанин” по делам своим больше устроитель иерархии, тогда как в мечтах — более разрушитель. Дело в том, что претворить разрушительные мечты в дело ему мешает хроническая неуверенность в себе — боязнь, что несвязаное путами чинов свободное парение не только не поднимет его вверх, а, наоборот, уронит на дно общественной жизни. Поэтому, поразмыслив на досуге, он решает, что надежнее не рисковать и оставить все как есть.
3-я Воля любит и ненавидит Власть. И больше любит, чем ненавидит. В подсознании “мещанина” Власть мистически отождествляется с Волей, а так как у него самого воля уязвлена, то “мещанин” испытывает к носителю власти чувство, похожее на то, что испытывает старый туберкулезник к юной, дебелой, розовощекой крестьянке.
