3-я Воля завидует, ненавидит и в тоже время бессознательно и почти бескорыстно льнет к Власти, норовит подольше побыть в Ее поле. Пушкин, автор очень радикальных стихов, по словам его лучшего друга, “имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Кисилева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит”.
Через бессознательную и почти бескорыстную любовь 3-й Воли к Власти легко объясняется один давний и, кажется, неразрешимый исторический парадокс: как ни бывал жесток тиран, как бы методично ни косил головы своего окружения, место вокруг него никогда не пустовало. Удивительно, но всегда находились камикадзе, жаждущие своими телами заполнить бреши в постоянно прорежаемой свите тирана, ради краткого мига пребывания в чертогах власти. Эта тяга сродни сомнамбулизму, сродни силе, необоримо влекущей бабочку к огню. Власть как зримое выражение воли — единственное, что по-настоящему 3-я Воля любит и ради чего готова на любые жертвы.
Вместе с тем “мещанин”, при всей своей любви к власти, склонен к занятиям скрытым саботажем, тайной фронде, юродству, демонстрации ложного смирения и внешнего равнодушия к власти. И такое двойственное отношение к власти нередко шокирует окружающих. Как писал один из современников поэта, “Пушкин составлял какое-то загадочное, двуличное существо… Он был и консерватор, и революционер.”
3-я Воля прекрасна в роли подчиненного. Ей вообще удобней быть при принятии решений ведомым, а не ведущим, поменьше брать на себя ответственность. Вальтер Шелленберг, шеф нацистского СД, так описывал свои первые впечатления от зрелища ставшей ему позднее родной организации: “Все большее восхищение вызывало во мне беззвучное взаимодействие всех шестерен невидимого, как мне казалось механизма, открывавшего передо мной новые двери,
Насколько хороша 3-я Воля в качестве подчиненного, настолько ужасна она в роли начальника. Первое, что делает деятельность “мещанина” на посту босса малоплодотворной, так это обусловленные, конечно же, характером, или, лучше сказать, слабохарактерностью, непоследовательность, половинчатость, двусмысленность его решений. По-моему, лучшую характеристику 3-й Воле на посту начальника дал Сперанский, говоря об Александре I: “Вы знаете подозрительный характер государя. Все что он делает, он делает наполовину.
Второе, что еще больше портит дело в данной ситуации — это отношение 3-й Воли к подчиненным. Практически о каждом “мещанине” можно сказать то, что было сказано в свое время об императоре Калигуле: “Не было на свете лучшего раба и худшего государя.” Беда отчасти заключается все в том же, характерном для его психической картины отождествлении Власти и Воли. Став боссом, 3-я Воля решает, что место должно ее красить, и начинает имитировать стиль и поведение 1-й Воли, т. е. избыточность воли. Но так как начальственное кресло в порядке функций “мещанина” ничего не меняет, то получается у него не копия, карикатура на “царя”: чванство вместо гордости, упрямство вместо упорства, тирания вместо диктатуры.
Да, да тиранами рождаются и рождаются непременно с 3-й Волей. Остальные Воли либо мало ценят власть, либо чувствуют себя достаточно сильными, чтобы не слишком ею злоупотреблять. Иное дело — “мещанин”. Получив в руки власть — предмет своих робких, тайных вожделений, он в глубине души своей сознает насколько мало достоин такого дара, и страх перед обнаружением этого несоответствия торопит его давить вокруг себя все независимое, все личное, а при случае и все живое.
